Отец не протянул руки за письмом.
— Он нам написал наконец?
— Да, папа. Хочешь, чтобы я прочитала вслух?
— Да, пожалуйста.
— О, Мэри, поскорее, — сказал Каролина. — Тебе наверное отдышаться надо, но — осторожно, не разорви его, когда будешь снимать печать.
Мэри развернула единственную страничку и начала читать.
«Дорогие папа и родные, я знаю, что надо было написать до отъезда из Саванны, но очевидно мистер Лайвели рассказал вам подробности о моем поспешном отъезде. Меня послали найти пропавшую перевозку хлопка. Я довольно легко наше ее и я хочу, чтобы вы знали, что я полностью выполнил свои обязанности по отношению к мистеру Лайвели прежде, чем послал заявление об отставке». — Голос Мэри задрожал.
— Отставке! — ахнула Каролина.
— Продолжай, Мэри, — сказал отец.
— Видите ли, — читала она, — на шхуне, по пути из Саванны в Новый Орлеан я познакомился с джентльменом по имени Джон Дэвис, который является антрепренером (известным и из хорошей семьи) театра Орлеана. Он предложил мне место главного капельдинера в его театре, и я согласился. У меня хорошая комната поблизости в пансионате, и мне нравится город и спектакли в театре. Они более высокого качества, чем в Саванне. Надеюсь, вы хорошо провели Рождество. Любящий Хорейс Гульд».
Мэри перевернула письмо, не веря, что это все. Она взглянула сначала на Каролину, едва удерживавшуюся от слез, потом на отца. Он сказал:
— Помоги мне сойти, дочка. Мне надо пойти в церковь.
Джим и Алиса остановились около них, но Мэри и отец шли дальше, через дорогу и по узкой дорожке к церкви.
— Что случилось с ними? — спросил Джим. — Да, кстати, и что это с тобой, тетя Каролина?
— Мы, наконец, получили письмо от твоего брата, Джим.
— Хорошо! Но почему у всех такой похоронный вид? Как поживает маленький бунтовщик? Что он задумал?
— Вот в этом-то и дело. Он поступил на работу старшим капельдинером в театр в Новом Орлеане, и это все, что мы знаем.
— Хорейс — старший капельдинер? — Алиса засмеялась.
— Йель должен гордиться им по поводу этого высокого достижения. — Джим тоже смеялся, помогая Алисе сойти с повозки.
— Сейчас же прекратите насмешки, — строго сказала Каролина.
Джим церемонно опустил свою тетю на землю, и, приведя себя в порядок, она приказала:
— Ни одного насмешливого слова Мэри и вашему отцу, слышите? У них и так тяжело на душе. И почем знать? Орлеанский театр, может быть, вполне элегантное учреждение.
— О да, дорогая тетя Каролина, посмеиваясь, сказал Джим. — И принадлежит он одному из самых известных антрепренеров — картежников на границе... Я сказал «известный»? Я имел в виду «печально известный».
— Картежник, Джим? Ты сказал «картежник»? — прошептала Каролина.
— Дорогая моя тетя, в Новом Орлеане все играют в карты, — все. Этот мошенник может вернуться домой богачом. — Он взял дам под руки. — В церковь, мои дамы. Если мой маленький братишка устраивается в Новом Орлеане, у нас действительно есть о чем помолиться.
Часть вторая
ГЛАВА XV
Не считая равномерного дребезжания дождя по металлической крыше над оконным выступом, в столовой, где сидели за завтраком Мэри и отец, в доме было тихо. Они только что обменялись листами газеты из Саванны от третьего сентября 1831 года и оба молчали. Все чаще они так сидели молча, а если говорили, то о незначительных, случайных вещах, — о том, что, возможно, Томас Батлер Кинг будет представлять округ Глинн в законодательной комиссии в будущем году, о цене ситца и полушерстяной ткани, о том, что на дорогу, ведущую к ним, надо подсыпать побольше ракушек, что зацвела новая роза, о споре по поводу границ имений Вилли и Хассарда. Хорейс уехал из Саванны уже почти десять месяцев, и за это время написал им всего лишь два раза. Сейчас был сентябрь, а последнее письмо, почти ни о чем не сообщающее как и предыдущее, было датировано двадцать первым мая. Много раз Мэри спрашивала: «Папа, как ты думаешь, он все еще в этом театре в Новом Орлеане?» Хорейс сообщил им только адрес почтового отделения в городе и написал, что ему нравится его работа. Он ни разу не попросил денег и был, видимо, здоров. Больше они ничего не знали.
Джеймс Гульд помешал кофе, отпил и продолжал читать, развернув газету так, чтобы было удобнее.
— Ну, кажется хлопок на рынке держится в цене, — пробормотал он, не поднимая глаза. — Наш сорт длинного волокна по-прежнему стоит пятнадцать.
— Папа! — Чашка Мэри звонко задела на блюдце, и рука ее дрожала, ставя ее на место.
— Что такое, дочка?
Глаза ее были широко раскрыты от какого-то потрясения, краска отхлынула с лица.
— Разве ты не прочитал? Ты же видел эту часть газеты, — разве ты не прочитал?
Джеймс Гульд тяжело вздохнул.
— Да, Мэри, прочитал.
— Так как ты можешь говорить о цене хлопка на рынке?
— Я просто не знал, что сказать, милая.
Она смотрела на него, ее глаза требовали объяснения.
— Что тут можно сказать, дочка? Только то, что это ужасно. Ужасно для белых и ужасно для черных, которые не участвовали в этом. — Он опять вздохнул. — Ужасно для тех, кто участвовал.
Мэри уронила газету на пол и опустилась в кресло. «Пятьдесят пять человек — варварски убиты! Некоторые во время сна!» — Ее начал охватывать новый, ранее совершенно незнакомый ей страх. — «Негр, который был во главе восстания, всегда считался хорошим рабом. Одна семья, которой он принадлежал, по фамилии Тернер, даже обучила его грамоте».
— Это не та семья, против которой он восстал, и мы не можем узнать всю эту историю из газеты, Мэри. Здесь только голые факты. Мы не знаем о степени озлобления обеих сторон, о возможной жестокости, — у нас нет возможности знать, каковы на самом деле условия в Виргинии.
— Но, папа, что могли белые сделать, чтобы их негры задумали такое? Неужели на континенте такие жестокие люди? Или это все северные сплетни?
Джеймс Гульд повертел свою наполовину пустую чашку и ничего не ответил.
— Папа, — я тебя спрашиваю. Как ты считаешь, есть среди белых такие, которые обращаются со своими рабами так жестоко, что умный человек, как этот Нэт Тернер, доведен до убийства? И не один человек, — ведь, эти негры не просто застрелили одного белого в порыве злости, они отрубали людям головы! Они убивали женщин, и стариков, и маленьких детей! Папа, ответь мне!
— Ну, есть и северные сплетни, и жестокость.
— Например, избиения?
— Избиения — и хуже.
— Но разве они не понимают, что рабы стоят дорого? Я хочу сказать, что, если они не считают их людьми, то неужели они не понимают, что, если довести их до крайности, они не будут работать?
— Дочка, я знаю только некоторые плантации здесь, в береговой Джорджии. Я не могу ответить тебе на вопросы о рабовладельцах в других местах.