Месяцы медленно тянулись, Джим передавал Хорейсу все больше и больше ответственной работы по Блэк-Бэнксу. В тайне души у него росло возмущение против брата. Почему на него, Хорейса, взвалили всю работу, между тем, как привилегии плантатора полагались только Джиму? Только Джим получал приглашения на собрания в Убежище перед коммерческими конференциями, где Томас Батлер Кинг продолжал быть ведущим лицом. Хорейс мог бы присутствовать, но приглашения посылались только плантаторам. А он был всего лишь подручным плантатора и, раз его держат в стороне, он отдалился от Джима. И от отца также.
Он жил дома уже почти три года, но единственный белый человек, с которым он чувствовал себя свободно, не считая Мэри, был капитан Чарльз Стивенс. Тысяча восемьсот сорок первый год был важным годом в жизни капитана Чарльза Стивенса. Его пароходство разрослось даже несмотря на финансовый кризис, так что наконец, тридцатого ноября, он смог купить судно своей мечты, «Великолепный», и, получив особое приглашение от нового судовладельца, Хорейс прибыл, чтобы участвовать в переброске судна в Джорджию. Оно было 48 футов в длину, 16 с половиной в ширину, его грузоподъемность равнялась пятидесяти тоннам.
— Именно этот отличный тоннаж важен, Гульд, — заявил капитан Чарльз, в то время, как они скользили первого декабря по извивающимся рекам, впадающим в океан. Я буду зарабатывать именно на этом тоннаже. Конечно, пассажиры тоже, но если есть возможность перевезти большой груз, то прибыль увеличивается. Верно?
— Верно, — горячо согласился Хорейс. Он мог, по крайней мере, радоваться успеху своего друга, мог переживать вместе с капитаном Чарльзом его безграничную энергию, и честолюбие, и счастье.
— Погоди, Гульд, — сказал Чарльз, направляя «Великолепный» среди кипарисов, стоявших в красных водах реки Олтамаха. — Погоди, приятель, до тех пор, когда у тебя будет собственная плантация на острове Сент-Саймонс, и тогда ты узнаешь, что происходит в душе человека, если он чувствует себя хозяином. Хозяин судна — хозяин плантации. — Он ударил себя по мощной груди. — Все одно, — там, где бьется сердце.
— Хотелось бы мне поверить, что такой день настанет, — сказал Хорейс.
— А так надо верить в это. Человеку непременно надо иметь что-то свое. И прежде всего надо верить. Сначала ты мечтаешь, а потом работаешь как черт, чтобы эта мечта стала действительностью.
— Хорошо, если бы я мог мечтать.
— Если ты очень захочешь, то и мечты появятся.
Может быть, он зря тратил силы, возмущаясь братом, в то время как мог мечтать о собственном будущем? Он не завидовал Джиму. Невозможно было завидовать такому несчастному человеку, как его брат, но он злился на него, — злился на то, что он там находится, — исхудалый, постаревший, и не дает осуществиться его, Хорейса, заветным желаниям.
— Но что дает жизнь мечте, — говорил капитан Чарльз, — так это красивая женщина и любовь к ней. Вот! Об этом тебе надо прежде всего позаботиться, Гульд. Как насчет того, чтобы влюбиться?
Хорейс ухмыльнулся.
— В кого? Если на Сент-Саймонсе и есть одна единственная женщина, на которой человек — если он в здравом уме — хотел бы жениться, так это моя сестра.
— Но молоденькие подрастут! Осмотрись как следует. Смотри внимательно. И помни, что я тебе говорю, — мужчине нужна женщина, собственное жилище и — мечта.
ГЛАВА XXXII
Как это ни удивительно, Хорейс стал с нетерпением ожидать приездов Лайтвели на остров. Он даже был рад повидать Тесси с ее детьми, когда они приехали на День Благодарения в тысяча восемьсот тридцать девятом году. Гульды и половина других семейств на Сент-Саймонсе потерпели бы полный крах, если бы Лайвели не пришел им на помощь. Непомерные тарифы, нажим со стороны нью-йоркских пароходных компаний не давали ни малейшей передышки. Члены коммерческих съездов увлекались красноречием, высокопарными фразами, но ничего не предпринимали. В дальнейшем эти съезды прекратили свое существование.
В апреле 1842 года на всем Юге плантаторы, воспользовавшись ссудами со стороны своих посредников, опять смогли засеять поля, надеясь, что благодаря неувядающему духу решимости Хлопковых Штатов вырастет необыкновенный урожай, и все их горести закончатся. Каким-то образом жизнь наладится опять. Хорейс не рассчитывал на чудо. Но у него был намечен план предпринять кое-что для себя. Ему понадобится совет Лайвели и, возможно, его помощь. На пристани в Джорджии он шагал взад и вперед, в нетерпеливом ожидании когда-то вызывавшей страх встречи.
Его прежний начальник сошел с парохода в отличном настроении, и Хорейсу важно было, чтобы так продолжалось и дальше. Он будет терпеливо слушать панегирики красотам Сент-Саймонса; они были скучны, но доставляли удовольствие самому Лайвели.
— Ах, разве есть что-нибудь более бодрящее, чем апрельский день, когда все опять зеленеет? У человека сердце бьется так, как будто он снова молод, правда, Гульд? Вы, конечно, еще молодой человек. Кстати, сколько вам лет?
— Мне в августе будет тридцать, сэр. И я хотел бы с вами кое о чем поговорить, если можно.
— О том, как чувствуют себя в тридцать? — Лайвели хихикнул. — Думаете, я не помню?
— О, конечно, мистер Лайвели. Собственно, это было не так уж давно.
— В такой день это кажется совсем недавно. О чем вы хотите поговорить, мой мальчик?
— О себе самом. Не могу я вечно оставаться подручным брата.
— Гм... А знаете, Гульд, я думал об этом.
— Да? Ну, вот, я наконец выяснил, как я хочу устроить свою жизнь. Я хочу иметь свою землю и разводить хлопок.
— Это меня совершенно не удивляет. Вы много лучший плантатор, чем ваш брат. У него душа к этому не лежит.