Но сон не возвращался. В комнате начал редеть сумрак, и стало так тихо, что был слышен стук собственного сердца. Что-то дрогнуло в боку. Не просто дрогнуло, а с какой-то сосущей болью потянуло вниз, а потом прихлынуло к сердцу и цепко схватило его. Это Он схватил. Как по-другому назвать существо, шевелящееся во мне, я не знаю. Не ребенок, не младенец еще. Самое подходящее ему имя — Он, и я все яснее ощущала «его».
Я ворочаюсь в постели. Закрываю глаза, чтобы заснуть, но не засыпаю. Смежу веки, а тьма становится гуще, и пламя лампы мутнеет и отдаляется. Я как будто иду по степи безлунной ночью. Широкий купол темного холма слился с небом, весь мир потемнел и колыхался в такт моим шагам. Лишь вдали мерцал крохотный огонек. Семилетняя девочка оглядывается на этот огонек с испугом. На вершине холма кладбище. И девочка боится молчаливых могил и не в силах не смотреть назад… Там, в могиле, на которой свежа еще земляная насыпь, лежит ее мать… Как же оставить ее там, на кладбище? Страшно, а тянет вернуться туда.
В тот день к вечеру бабушка Камка позвала меня. Я пришла. Бабушка скрутила фитиль из тряпочки и воткнула его в плошку с топленым бараньим жиром. Потом взяла под мышку молитвенный коврик, сунула мне плошку и сказала:
— Пойдем, детонька, сходим к изголовью твоей матери.
На закате мы пришли к кладбищу. С краю от выложенных дерном, осевших от времени могил горбился свежий холмик. Я своими глазами видела, как похоронили здесь маму. И все думала, содрогаясь от мысли: «А вдруг мать ожила и задыхается там, под землей?»
И сейчас я настороженно прислушиваюсь, не раздается ли стон из-под земли? Бабушка Камка, встав на колени, читает молитву, я не понимаю в ней ни слова, читает она не нараспев, как муллы, а большей частью бормочет что-то или едва шевелит губами.
И долго, истово читала она молитву. Потом вдруг молча дернула меня за подол, привлекая мое внимание. Вижу, она вытянула раскрытые ладони, чтобы сотворить бата, я тоже раскрыла ладони. Бата — дело святое. Просьбу, высказанную в бате, бог выполняет. Я тоже бормочу про себя, выпрашивая у бога всего хорошего для моей мамы на том свете. Бабушка Камка провела ладонями по лицу и глубоко вздохнула.
— Ты пожелала маме добра, миленькая? Ведь ты ангел. Твою просьбу бог примет, — сказала она, погладив меня по голове. Затем поставила зажженный фитиль на могилу и сказала:
— Да не угаснет твоя свеча, родная моя.
И от кладбищенской торжественности этих слов у меня на макушке зашевелились волосы, сжалось и застыло на миг сердечко. Вот почему так часто оглядываюсь я, возвращаясь темной ночью в аул. Я боялась, а не погаснет ли свечка, как только кончится жир? Наконец, не выдержав, я спросила об этом у бабушки.
— Эх, дите ты мое, дите, — покачала она головой. — Ведь это ты ее свечка. Ведь она лишь о тебе думала, бедняжка, о тебе…
Слова эти горячо упали на самое сердце и поразили детское мое воображение. Маленькая свечка, мерцающая во тьме… И вдруг я необычайно живо ощутила, поняла, что свечка эта зажглась, затеплилась и в моей детской тесной груди, и стало там просторнее, светлее, и какой-то ясный покой пришел туда…
Снова вздрогнула во мне глубина. Шевелится. После недавнего страха по телу начало разливаться блаженное тепло. В этой темной ночи, в сумрачной комнате засветилась еще одна слабенькая, едва-едва мерцающая свечка, еще один святой огонек.
6
Не знаю, сколько времени я проспала. Опять меня что-то разбудило. За окном брезжил бледно-пепельный свет… Вдруг кто-то опять громко забарабанил в дверь.
— Назира! Назира! Что ты там делаешь! Вставай скорее!
Голос Светы. В нем звенело отчаяние. Соскочив с кровати, я бросилась к двери.
— Быстрее, Назира, ох, быстрее!.. Собирайся.
— Что с-случилось?
— Война! Немцы начали войну. Нас отправляют на вокзал. Быстрее же!
Какая война? Что за война? Ничего не могу понять. Но меня уже колотила холодная, обессиливающая дрожь.
— Пошевеливайся же! Быстрее, одевайся быстрее, ну?!
— Касымбек… Николай… где они?
Света тяжело, словно ей отказали ноги, свалилась на стул.
— Не знаю, ничего не знаю… Они же военные! Наверное, ушли воевать, — сказала она через силу, с трудом сглатывая слюну.
Теперь только до меня дошло, что случилось. Война началась… Касымбек ушел на войну… Увижу ли я его еще? Ночью даже проститься по-человечески не смогла!
— Торопят же нас, — сказала Света тихо. Лихорадочное ее волнение спало, она медленно, сонно поднялась со стула. — Бери что под руку попадет и быстрее выходи.
Я стала торопливо складывать вещи. Господи! Когда мы с Касымбеком успели нажить все это добро? Хватаюсь то за постель, то за посуду, то за другую утварь. Все кажется необходимым! Когда я наконец вышла, совсем уже рассвело, во дворе суматошно сновали женщины, вынося из домов свои пожитки. Окна и двери были настежь распахнуты. Муж Ираиды Ивановны, худой, долговязый старший лейтенант, торопливо тащил узел и ведро с посудой, то и дело оглядываясь на жену.
— Боже мой, Раечка, как же дети, как ты теперь? Тебе же трудно будет, Раечка, — бормотал он растерянно. — Боже ты мой!
— Ну что же, если трудно. Ты не задерживайся, иди. — Спокойно и хмуро говорила Ираида Ивановна. — Как-нибудь перебьемся вместе со всеми. Ну, ступай, ждут тебя небось, ступай!
Окруженная детьми, Ираида Ивановна начала складывать у двери свои узлы. Она была еще спокойнее, чем обычно, не суетилась и не спешила. Муж ее все топтался рядом, никак не решаясь уйти.
— Да что же это такое, а?.. Спозаранку войну начали, гады! Я должен, я помогу тебе погрузиться в машину, — говорил он.
— Руки и ноги у меня целы. И сама сяду. Тебя, наверное, ищут уже, Ваня.
Расширившимися, помертвевшими глазами старший лейтенант смотрел на своих детей.
— Ваня, где Ваня? Шурик, Боренька, подите сюда, — подозвал он к себе сыновей и слабо и торопливо от подступившего отчаяния стал целовать каждого. Расцеловав их, он прижался к жене, — н-ну, прощай, прощай, Раечка! Ты это, детей береги, береги их!
— Себя береги, Ваня-я. Будь сам осторожен, — заплакала Ираида Ивановна, голос ее дрожал, в горле что-то булькнуло, щеки заблестели от слез.
Меня опять покрыло горячей, душной волной: я не смогла с Касымбеком проститься как надо, по-человечески! Что же это такое?.. Но переживать было некогда. Нам выделили всего одну машину. Женщины тесно обступили ее и торопливо стали бросать в кузов свои узлы и чемоданы. Некоторые уже уселись в кузов. Нам со Светой, прибежавшим позже, было не подступиться.
Вещи Елизаветы Сергеевны грузил ординарец ее мужа. Сама она, прижав к груди обернутую в полотенце хрустальную вазу, совалась повсюду с нею.
— Миша, Миша, на, поставь эту вазу, да смотри, чтобы не разбилась, — кинулась она наконец к ординарцу.
— Да вы что?! На этой машине и места такого нет! Вы лучше в кабину, да в руках ее, вазу эту, — сердито кричал ординарец.
Ираида Ивановна никак не могла посадить своих детей. Трое мальчишек, испуганно поглядывая на мать, жались к ней. Ваня держал запеленатого малыша, в руках у Шурика и Бори легкие узелки. Стоял крик, детский плач. Откуда-то появился незнакомый лейтенант и, перекрывая гвалт, начал громко командовать. Первым делом он согнал с кузова усевшихся там женщин, погрузил туда весь наш скарб и усадил женщин с детьми, только их одних. Машина была битком набита.
— Остальные — пешком. До станции — пять километров. Только торопитесь, быстро, быстро! Эшелон ждать не будет! — прокричал он и, не прощаясь, побежал куда-то.
Пока мы возились с погрузкой, совсем уже рассвело. На востоке показался красновато-сырой краешек солнца. Толпой мы двинулись из усадьбы — все было там брошено, растоптано, валялись ведра, детская коляска, белело что-то. Суматоха улеглась, и теперь мы уже шагали молча, торопливо. Рощи и зеленые поляны окрест, залитые мягким желтовато-прозрачным солнечным светом, еще покоились в дремотной тишине. Лишь изредка где-то звучно, в одиночку, пела какая-то птица. Весь этот переполох казался мне продолжением какого-то дикого сна. И в этот день, и в последующие я словно не могла пробудиться, увидеть, какая страшная беда нависла надо мной, над всеми нами.