Но никто не отозвался. Женщины молчали. И только когда одна из нас робко подала голос, пытаясь высказать какие-то соображения, все, перебивая друг друга, заговорили разом.
— Оставим на следующей станции, там и дождутся свою мать.
— Ты что, в своем уме? Нет! Оставить несмышленышей одних! Да они же пропадут!
— Я же не на улице предлагаю их оставить. Мы поручим начальнику станции…
— Где уж начальнику станции в такой суматохе с детьми возиться. Сказала тоже…
— Довольно, хватит! — неожиданно оборвала Алевтина Павловна споры. — До Москвы они поедут с нами. А там посмотрим.
Все быстро утихли, соглашаясь с решением Алевтины Павловны и как-то по-новому поглядывая на нее. Так просто и твердо взяла она ответственность за осиротевших детей. Голос ее звучал по-новому, глаза смотрели с мрачноватым и неподдельным спокойствием.
— Ну, что ж, ладно.
— О чем говорить-то! Пусть, конечно, доедут…
— Не оставлять же ребятишек на произвол судьбы, — с облегчением заговорили теперь.
— Хорошо, очень хорошо! Теперь вот что, — дребезжащий фальцет Елизаветы Сергеевны был слышен по всему вагону, — в таком случае нужно детям назначать опекунов.
— Каких еще таких опекунов? Все будем за ними смотреть.
— Да, все позаботимся!
— Нет, товарищи женщины, так не пойдет. У семи нянек дитя без глазу. Нужно, чтобы кто-то персонально отвечал за них, — возразила Елизавета Сергеевна. — Могут случиться непредвиденные обстоятельства. У нас немало бездетных женщин. Света, Шурика возьмешь себе ты. А Лиде поручим Борю. Есть возражения?
Возражений как будто не было.
— Боренька, мальчик мой, иди к тете Лиде. Теперь ты будешь с тетей Лидой. Слушайся ее, — слащаво сказала Елизавета Сергеевна.
— Я не хочу. Не пойду. Не уйду от Шурика! — заревел Боря.
Его принялись уговаривать, но это не помогло, мальчик крепко вцепился в руку своего брата.
— Не пойду, я с Шуриком буду, — заливался он слезами.
— Да оставьте вы ребенка! Пусть будет с братом. Мы с Назирой за ними присмотрим, — не вытерпела Света, с неприязнью глядя на Елизавету Сергеевну.
Боря еще долго всхлипывал, потом он успокоился и заснул, приткнувшись к боку старшего брата.
И все-таки чужое горе не слишком долго омрачало нас. Повздыхав, поохав над бедой малышей, оставшихся без матери, женщины вскоре отвлеклись, занявшись своими делами. Может быть, даже нарочно отыскивали и выдумывали их — развязывали и снова увязывали узелки, причесывались, пришивали что-то, но и это длилось недолго, пошли бесконечные бабьи разговоры. И братья остались одни, и теперь их одиночество как бы выступило из той тени, которую набрасывала на них наша словесная участливость. Они сидели прямо передо мной. Боря привалился стриженой головенкой в пилотке к Шурику, раскраснелся во сне, блестя корочкой высохших слез на щеке и шевеля, вздрагивая сырыми, остро слипшимися ресничками. А Шурик держался ровно, боясь шелохнуться и потревожить младшего брата. Слезы тоже не высохли в его глазах, изредка он пошмыгивал носиком. Вагон качнуло на какой-то стрелке, Боря заворочался во сне, и с головы его слетела пилотка. Шурик, не двигаясь, осторожно протянул руку к пилотке и, чтобы не разбудить брата, положил ее себе на колени.
И меня поразило до боли, до холодных мурашек то, как повзрослел, как много вырос из шести своих лет за какой-нибудь час этот мальчик, взявший на себя заботу о младшем брате. Встретятся ли они со своей матерью?
…Так же тесно прижавшись друг к другу, заснули и мы когда-то с моим братишкой Жумашем. Мне было семь лет, ему пять. Утром я проснулась первой. Мы лежали в юрте на кошме: чья-то заботливая рука подложила нам под головы подушку и укрыла одеялом. Открыв глаза, я оглядела купол юрты и через открытое отверстие тундика увидела ярко-голубое небо, и в меня стала вливаться какая-то неосознанная, легкая радость. Я всегда радовалась кругляшку голубого неба, стеклившего отверстие в потолке. И теперь оно потихоньку наполняло меня легкостью во всем теле, странной какой-то пустотой. И вдруг…
И вдруг я догадалась, почувствовала, что значит эта пустота во мне: я осталась одна. Что-то страшное холодило мне сердце и болезненно начало тесниться в груди. «Мама… Мамы не стало… Мамочка…» Вернулся вчерашний день, и я заплакала. Не помню, как я оказалась на коленях бабушки Камки.
— Успокойся, моя маленькая. Тяжело, конечно… Мать ведь родная твоя. Хоть ты и говоришь: «Я бабушкина», родила-то тебя она, — говорила бабушка и большой ладонью поглаживала меня по голове.
У бабушки Камки и руки и голос ласковые. Они согревают меня, куда-то уводят мое горе, и снова хочется плакать, не стесняясь уже и не сдерживаясь. И горячо нарыдавшись, я почувствовала какое-то облегчение на сердце, словно освободилось оно от груза и забилось свободнее и ровнее. А Жумаш все еще спал и ничего не слышал.
— Он же маленький. Ничего не понимает. Вот подрастет и тогда все узнает, — сказала бабушка Камка, — как ни старайся заменить вам мать, а не заменишь, она — в сердце у вас. Как ни ласкай, а лучше родной матери не будешь, так-то вот, так… — Мне навсегда запомнились эти слова, но глубинный их смысл дошел до меня позже, когда я стала взрослее.
9
Наш состав все рос, удлинялся, тяжелел. Почти каждая станция цепляла что-нибудь свое. Раньше наш вагон болтался в хвосте, теперь за нами тянулось немало теплушек, платформ, каких-то темно-бурых цистерн. Стало еще теснее и у нас, как ни шумели наши командирши, к нам подсело немало еще людей. Но ничего, разместились все-таки помаленьку.
Утомляли не столько теснота, грязь, спертый воздух вагона, сколько бесконечные остановки и долгие, выматывающие душу стоянки поезда. К тому же он никогда не задерживался на больших станциях, все время торчал на каких-то глухих разъездах.
На вторые сутки наш состав миновал всего несколько станций и три маленьких городка. Каждый вокзал был забит толпами беженцев, везде царила суматоха, сновали люди с узлами и чемоданами, тащили за руки вялых, обессилевших детей. Торопливо пробегали охрипшие железнодорожники. Они уже были не в состоянии Отвечать бегущим за ними людям, а с каким-то отвращением отмахивались от них. Урчали и рыкали машины, подвозя грузы к открытым платформам и пульманам. Порой навстречу шли военные эшелоны. Спокойные лица солдат, зачехленные в брезент какие-то грузы вселяли в нас уверенность. И тогда на минуту просветлялось все вокруг и делалось легче.
На тихих разъездах и полустанках мы словно пробуждались от какого-то долгого кошмарного сна, глядя на коров и коз, пасущихся на зеленых лужайках, на женщин, вытягивающих журавлями воду из колодцев, — это был вчерашний наш день. Мы начинали понимать, что только он у нас еще есть. Только прошлое. Будущее убегало от нас, и мы, как Ираида Ивановна за поездом, гнались и гнались отчаянно за будущим этим — каждый пока что за своим.
…Детское горе забывчиво. Шурик и Боря вроде бы повеселели немного, находя себе какие-то занятия.
— Шурик, Шурик, давай в прятки поиграем, — стал упрашивать Боря.
Шурику тоже хотелось поиграть, он встал, огляделся и растерянно заморгал: в вагоне яблоку негде было упасть.
— Где тут играть? — вздохнул он.
— Ну и что? А я хочу в прятки, — захныкал Боря.
— Не видишь, что ли, повернуться негде, — внушительно, по-взрослому одернул его Шурик.
— А я хочу, — заупрямился Боря.
В это время с гулом и звоном застучал мимо поезд, обгонявший нас. Никто не обратил на него особого внимания, только одна из женщин, стоявшая в дверях, вдруг вскрикнула:
— Да ведь этот поезд за нами шел! Может быть, на нем Ираида Ивановна.
И услышав имя матери, мальчики, забыв об игре, закричали и бросились к двери. Мы со Светой кинулись за ними. Длинный состав катил мимо нас, пестро облепленный беженцами, их узлами, пожитками. Много людей ехало на открытых платформах, и ветер трепал косынки и пузырил платья. Поезд набирал уже скорость, готовясь вырваться из станционных стрелок, когда в дверях одного из вагонов мелькнула женщина с ребенком.