…Стала уже забываться сокрушительная кампания тех лет. Годы брали свое. О ней не говорили, старались, не вспоминать. Только родственники пострадавших в мучительном плену у нее были. Я тоже не ломала голову над тем, кто виновен, а кто — нет. Только вот дядя Тулеген, о нем болело сердце… И вот сегодня разговор Носовца с тетей Дуней всколыхнул во мне то, о чем я старалась не вспоминать.
Я верю тем, кто стоит у кормила страны, мудрому вождю нашему Сталину. Сомневаться в нем для меня Все равно что для бабушки Камки позволить себе кощунствовать в отношении бога ее. Может быть, действительно щепки летят, когда лес рубят? Нет, не только я одна, почти каждый успокаивал так свою совесть.
Я задремала, забылась, а когда проснулась, Носовец уже успел попить чаю и прощался со старухой.
— Ночь на дворе глубокая… Куда же вы, Степан Петрович, в такую темень? Переночевали бы, — предложила тетя Дуня, и голос ее звучал теперь мягче, какая-то неподдельная участливость слышалась в нем.
— Спасибо, Евдокия Герасимовна, — отказался Носовец. — Значит, договорились. К вам придет женщина. Она скажет: «Я — Смуглянка». Но не смущайтесь, она смуглой и не будет. Возможно, даже будет беленькой. Ну, бывайте здоровы.
Дверь за ним плотно закрылась.
6
И вскоре, день спустя, я услышала:
— Вы Евдокия Герасимовна? А я — Смуглянка.
Я вздрогнула. Не от страха — удивление приподняло меня. Господи, какой знакомый, какой удивительно знакомый голос!
— Ну, что же, проходите, раз так, — помедлив, сказала тетя Дуня. — Раздевайся.
— Да нет, спасибо.
— Поешь, может, чего? Голодная, чай. — Неожиданно гостеприимно предложила всегда суровая старуха.
— Спасибо, но засиживаться особо некогда. Вот отогреюсь только малость.
Боже, да это же Света! Точно, ее голос. Забыв об осторожности, я раздвинула занавеску, неловко повернувшись в печном лежбище. Женщина в стеганой телогрейке и в теплом черном платке резко обернулась в мою сторону; меня так и ударило — это была Света! Я чуть не закричала.
— У вас кто-то есть? — насторожилась она, глядя на печь большими строгими своими глазами.
— Нет, — начала было старуха, а потом решилась: — Вы это… вы не пугайтесь, свой человек у меня, свой.
Я не могла больше терпеть. Оттолкнув в сторону наваленную постель, я стала неуклюже, торопливо слезать с печи. Света глядела на меня так, точно я с того света явилась.
— Света! Родная моя! — я хотела закричать, но хриплый шепот выдохнула моя грудь, хотела броситься к ней и не смогла. Я стояла, смотрела на нее, плакала. Слаще, мучительнее мига не было в жизни у меня.
Давно я чувствовала себя навсегда оторванной от родных и близких мне людей. Мне часто казалось, что у меня нет прошлого, не с кем было поговорить о давнем, о пережитом, о том, что и есть сама жизнь, спасительная почва ее, куда уходит горе и откуда прибывает в тебя сила в самые тяжелые, безнадежные дни. Давно я больна была сиротством. Теперь оно отступило, но в глазах у меня потемнело, все поплыло в сером, предутреннем как бы свете. Очнувшись, я услышала родной голос моей Светы:
— Успокойся, Назира. Ну, что ты? Успокойся, не надо.
Но я не могла успокоиться, все вглядывалась в ее лицо. Сон это, явь? Сама Света сидит передо мной! Не надеялась я, что когда-нибудь увижусь с нею. И вот теперь… В «куфайке», старом черном платке, она похожа на простую крестьянку, но нежное, прекрасное ее лицо светло по-прежнему и необычно. Вглядевшись попристальнее, я заметила в нем перемены.
— Ах, Света, Света, — качала я головой.
Мне нужно было ей много сказать. Чудом казался приход ее именно в тот дом, где пряталась я. Слова не выдерживали, ломались, и я выбрала и твердила самые крепкие: ах, Света, Света… Три месяца назад мы с нею расстались. Первое время, входя в какую-нибудь деревню, я вздрагивала, заметив светловолосую женщину. Как горячо я молилась, чтобы она оказалась той, кого я все еще надеялась встретить. Как часто, с каким недоумением, любовью, обидой, материнским каким-то пониманием и всепрощением думала я о ней. И вот теперь, когда встретила, никак не могу в это поверить.
— Ну, успокойся же, Назира, — положив руки мне на плечи и заглядывая в лицо, говорила Света. — Дай-ка я погляжу на тебя хоть. Ну вот, я поверила, что ты — это ты, — Света усмехнулась. — Все такая же, не изменилась.
По. глазам Светы я вижу, что она заметила темные пятна на моих щеках.
— Да нет! Изменилась я… Извелась.
— Ну, конечно, в твоем положении так и должно быть, — начала было она и смешалась. Легкая тень пробежала по ее лицу. Она нахмурилась, сошлись привычно морщины на переносье. Кажется, я что-то поняла, догадка холодком прокатилась под сердцем.
— Не зря говорят, гора с горой не сходятся, а люди сходятся, — улыбнулась несколько смущенно Света. — Вот видишь, где нам с тобой встретиться довелось.
— Ба, да вы, похоже, подруги давние, — сказала удивленно и даже весело тетя Дуня.
Захваченные встречей, мы забыли о ней. А она и не обижалась, была лишена бабьего любопытства, тихонько возилась возле плиты, пережидала, пока мы со Светой наговоримся.
— Господи, тетя Дуня, Света же — подруга моя, — смеясь и плача, сказала я.
— Ну и хорошо, что твоя подруга, и ладно, а то бы я так и не узнала, как отец с матерью нарекли ее, звала бы всю жизнь Смуглянкой. А она ведь совсем не смуглянка, а светленькая, — улыбнулась и тетя Дуня.
— Вы уж простите, Евдокия Герасимовна, — быстро заговорила Света. — Не из-за недоверия все это к вам. Так требуется, так надо, понимаете? Лучше для всех нас, чтобы никто не $нал моего настоящего имени. Конспирация, понимаете?
— Коне… господи, язык сломишь, — как бы с досадой сказала тетя Дуня.
— Подпольное… Хранить тайну, значит. А я вот — встретилась, Назира всю мою тайну и раскрыла.
— Вона как, вона. А я-то ее прятала даже от Степана Петровича. Где ж тут сохранишь тайну, раз сошлись одни бабы, — с улыбкой покачала головой тетя Дуня. — Ладно уж. Раз соскучились друг по дружке, то и поговорите сахарно, всласть.
Тетя Дуня оставила нас вдвоем, ушла зачем-то в сени.
— Света, ты кого-нибудь из наших не встречала?
— Где уж тут! Разве в такой каше встретишь кого-нибудь. Легче иголку в стоге сена отыскать.
— Почему? Мы же вот с тобой встретились.
— Просто счастливая случайность. Но я не совсем тебя потеряла из виду. Раза два нападала на твой след.
— Как, где это? Когда?
— Как? — усмехнулась Света. — Ты человек приметный.
— Чем же?
— Ну, сама подумай, много ли восточных женщин бродит по тылам врага? Местные нас не особенно-то замечают, а тебя надолго запоминают. Так что примечательная личность. Я в нескольких деревнях слышала: «Заходила к нам какая-то женщина нерусская». К тому же, говорят, в положении. Кто же это мог быть, как не ты? А?
— Почему же ты… Почему ни разу со мной не встретилась?
— Что ты, ей-богу, — улыбнулась Света. — Разве ты кому-нибудь говорила, по каким деревням пойдешь?
Нет, я не говорила, я сама не знала, куда пойду, петлист был мой путь, это верно, но если бы я где-нибудь услышала имя Светы, непременно пошла бы искать ее тотчас же, забыв о том, как мы расстались с нею, какие часы я пережила тогда, в лесу, сидя у затухающего костерка. Так сразу, безоглядно, можно прощать только родному человеку, а для меня в эти бедственные времена никого не было ближе, чем Света, — понимает ли она это?
— Ты не обижайся, — сказала она грустно. — Если бы я стала искать, расспрашивать, может, и нашла бы тебя, может быть. Но я не могла… не могла… после того, что было со мной, — не могла, — глаза ее на миг расширились, замерли, но быстро она очнулась, бабьим, новым движением заправила ковыльные свои пряди под платок, — как ты жила, как шла?