— Да уж тащилась, поскольку живой была. Так и дотащилась до этой избушки.
— Ну и как тебе здесь?
— Пока ничего. Хороший она человек, тетя Дуня-то. Хотя неизвестно, чем дело кончится.
Какая-то обеспокоенность скользнула по ее лицу, и я поняла, что думает она обо мне.
— Ну, ничего, наладится как-нибудь, все будет хорошо.
— Мне кажется, и в этом доме скоро станет неспокойно.
— Ты пока поживи здесь. А мы вскоре что-нибудь придумаем, — деловито сказала Света.
Теперь для меня очевидным стало то, что она изменилась. Была она совсем не такой, как прежде, в ней появилась решительность и даже какая-то властность. И мне захотелось узнать, что пережила, в какой купели еще побывала она за это время. Потянуло поохать над ее бедами, да и своими печалями поделиться — бабьей обычной услады хотелось мне пригубить.
— Света, что же было с тобой потом?
— То же, что и с тобой. Пряталась, хоронилась, лишь бы выжить, — не глядя почему-то на меня, проговорила она скучно, поморщившись даже чуть-чуть.
— По-моему, ты не только хоронишься. А где ты познакомилась с Носовцем?
— С Носовцем? — удивленно подняла брови Света, по-прежнему глядя в угол куда-то, к печке. — Кто он такой?
— Как это — ты не знаешь, кто он такой? Его зовут Степан Петрович… — Света, явно ничего не понимая, взглянула прямо теперь на меня. Удивилась и я. — Он же сказал, что ты придешь сюда. Сказал, придет Смуглянка.
Света задумалась, брови ее сошлись на переносице.
— Может быть, и сказал, но я его не знаю. Да и не нужно мне его знать! — с досадой воскликнула она. — Так надежнее, — она пристально взглянула на меня. — Что-то ты слишком много знаешь. Не надо тебе это, тебе тоже лучше меньше знать и меньше слышать. Понимаешь?
— Да это… я только тебе и сказала, — смутилась я.
— Время сейчас такое, что некоторые вещи надо скрывать не только от меня, от самой себя!
— Меня ты можешь не бояться, — обиделась я. — Казахи люди наивные. Но иногда наивность эта дороже стоит любой хитрости. Захочу — и окажется, что я ни слова по-русски не понимаю. Пусть тогда попробуют здесь отыскать мне переводчика.
Света рассмеялась, приобняла меня.
— Не сердись, но все-таки…
— Ты на меня так грозно посмотрела, что я боюсь даже спросить, где ты сейчас, что делаешь?
— В этом нет никакого секрета, — Света взглянула на меня с прежней своей горькой усмешкой, — Работаю переводчицей в немецкой комендатуре.
— К-как переводчицей? — растерявшись, переспросила я.
Так вот о какой переводчице говорил полицай! Как же тут было не растеряться: Света — среди них… служит немцам.
— Испугалась? — исподлобья, в упор глянула она на меня.
— Значит, это про тебя говорил полицай?
— Какой полицай?..
— Да есть тут один. Заходит. Усачев его фамилия.
— Ну ты хоть и сидишь на печке, а все знаешь, — покачав головой, сказала Света. — А он тебя видел?
— Нет, не видел.
— И не попадайся ему на глаза. Он служит немцам верой и правдой, имей это в виду.
— А они знают, кто ты?
— Знают. Ехала в Минск к тете, ну и осталась в окружении, обыкновенная история. Кажется, они поверили, — скучно проговорила Света, растаскивая концы платка, морщась и двигая, опять-таки по-бабьи, губами, как делают это многие русские женщины в деревнях.
Размотав платок, она сняла и телогрейку. Поверх плотного коричневого платья на ней был пиджак, на ногах валенки, и все это сидело на ней ладно, не скрывало ее женственности. Я быстро, подозрительно ее оглядела, внимательно прощупала всю ее глазами. Она по-прежнему была стройна. Но женщина чужого взгляда не пропустит, Света посмотрела на меня предостерегающе, как бы предупреждая, что не хотела бы кое-чего касаться, и я горячо покраснела, как будто меня схватили за руку, когда я полезла в чужой сундук. Все произошло быстро, какую-то секунду шел этот безмолвный разговор взглядов, затронувший то, что случилось с этой женщиной в деревушке, куда пошла она за куском хлеба, а вернулась с позорной головой, — на секунду только все это вспыхнуло, и Света тотчас перевела разговор на другое, жестоко ошеломившее меня.
— Сказать честно, Назира, меня… не радует наша встреча. Только ты пойми правильно. Я говорю о твоем положении. Оно у тебя сейчас тяжелое. Родишь ты, ребеночка не спрячешь, так? А — чья ты? Откуда взялась? Родственницей тебя чьей-нибудь не назовешь. А тут еще я… Ну никак не надо бы нам встречаться.
— Мне… я… мне некуда идти. Куда я из этого дома? — забормотала я. — Немцы старухе поверят. Сын ее осужден как враг народа.
— Вот оно как? — удивилась Света. — Говорю же, ты знаешь гораздо ’больше, чем я.
Удивилась и я. Я догадалась уже, чем она занимается: рискует собой, выполняет какое-то задание, но не знает ни тех, к кому пришла, ни того, кто сообщил о ее приходе, как будто с завязанными глазами пустили ее.
— Я действительно не знаю этих людей, — продолжала Света. — Ты не веришь? Иначе нельзя. Нужна большая осторожность. А вдруг провал?.. Если что случится, мы с тобой тоже никогда не были знакомы, учти это.
— Хорошо. Учту.
— Ну, а о тебе мы поговорим с твоей хозяйкой, — сказала Света.
Я боюсь перемен. Война на всю жизнь, кажется, отбила охоту к ним, не хочу терять того, что есть. Куда, зачем мне надо уходить? И тут я начинаю понимать, что этот дом превращается в явочную квартиру. Света, поглядывая на меня, что-то шепчет вошедшей в избу из сеней тете Дуне.
— А куда я ее погоню? — слышу я ее угрюмый голос. — Жила же до сих пор. Пусть и дальше живет. Не на снегу же ей рожать, чай, мы люди, не фашисты.
— Все это так, — говорила Света. — Вы добрая женщина, Евдокия Герасимовна, только…
— Что «только»?
— Сюда скоро придут немцы.
— Эка, пусть приходят, — хмыкнула Евдокия Герасимовна, но потом задумалась. — А надолго пожалуют?
— Дня, может, на два… А там кто их знает.
— Ну, на это время найду, где ее припрятать, есть закут у меня надежный.
— А вдруг немцы дознаются?
— Так… что ж тут, тут заранее не угадать. Как оно повернет, куда наклонится.
— Долго ли до беды…
— Да уж не знаю… Их небось тоже мать родила или как? Да авось как-нибудь… На-ка, поешь вот маленько, чем бог послал.
Легко перекусив, Света оделась, попрощалась с нами и ушла. Я не могла ее даже проводить. Я долго не отпускала Свету, молчала, наконец она решительно отняла руки, бросила на меня странный какой-то взгляд и быстро вышла, сказав торопливо на прощанье:
— Ну, всего тебе… Будем живы — увидимся.
Тетя Дуня пошла закрывать двери… Что же это она так рассталась со мною? Ну, хорошо там, в лесу, после того, что с нею случилось, — это хоть как-то ее оправдывало. Почему же теперь она так холодна, суха со мною, скупа на доброе слово, на ответное движение души? Сколько не виделись, я почти похоронила ее, и вдруг — такой подарок судьбы, единственный, можно сказать, за все это время, а она убежала, точно отделаться от меня торопилась.
Я долго не могла уснуть. Тетя Дуня слышала, как я беспокойно ворочаюсь, вздыхаю, но вопросами досаждать не стала. Мудра старуха, молчит, а у меня на сердце муторно. Сейчас я как-то особенно остро почувствовала свою наивность. Моим недостатком стала доверчивость, моим пороком — привязчивость. Я не так быстра и сообразительна, как Света, как многие из моих прежних знакомых по военному городку. Не сумела все еще перестроиться — и бросилась к Свете со слепою своей любовью, считая, что люди ко мне относятся точно так же, как и я к ним. Раз я никому не сделала и не делаю зла, почему же кто-то должен ко мне относиться плохо. А ведь относятся, ведь причиняют зло, в том числе и самые близкие мне здесь люди. Вот чего я совершенно не могу понять и, наверное, никогда не пойму — буду обманываться до самой старости.