Как-то, когда ветки были уже обрублены и сложены в кучу на очищенном накануне от кустарников просторном участке, Мари вдруг подошла к Бизонтену, и он сразу понял, что она хочет его о чем-то спросить. Но оба с минуту постояли молча, Бизонтену не хотелось первым нарушить молчание. Наконец Мари, откашлявшись, кинула взгляд на вершину холма и спросила:
— Вы ведь столько в своей жизни странствовали по белому свету, прямо через леса шли… Скажите, сколько отсюдова до Лявьейлуа?
Бизонтен вонзил свой нож в ствол срубленного дерева, выпрямил спину, упер руки в бока и повернулся к Мари, а она стояла перед ним, словно ее уличили в каком-то проступке, и смущенно поглядывала то на вершину пригорка, то на кучу сваленных ветвей, то на кончики своих сабо.
— Скажите-ка мне, — произнес он, — почему это вы не хотите смотреть мне прямо в лицо?
Мари подняла на него глаза, где блеснули слезы. Боясь ее обидеть, Бизонтен мягко заговорил:
— Да неужели, миленькая моя Мари, вы так несчастливы с нами? Не думаете же вы об этом всерьез! Мы ведь какой долгий и длинный путь проделали. А если идти не по дорогам, так это просто невозможно. Да вы десятки раз свалитесь со скалы или угодите в реку.
Столько печали было во взоре Мари, что Бизонтену захотелось взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы прогнать эту грусть. Так ему хотелось найти какие-нибудь слова, чтобы заставить ее засмеяться. Не слишком часто он слышал ее смех, но ему ужасно нравилось, когда в глазах ее зажигались веселые искорки, освещавшие все ее лицо.
— Послушайте меня, Мари, — продолжал он. — А ваши малыши?.. Да и сколько вас ждет там бед и опасностей! И вся эта дорога, вспомните, с какими муками мы сюда добирались!
Жалкая улыбка скользнула по ее губам, на лоб вдруг волной набежали морщинки, лицо потемнело, и она еле слышно прошептала:
— Только моему брату ничего не говорите.
— Обещаю вам. Но и вы мне обещайте поменьше думать о прошлом. Ваши глаза уж никак не созданы для слез.
Он хотел было положить руку ей на плечо, но она отступила на шаг и снова взялась за работу.
Хоть сам Бизонтен никогда об этом не говорил, но и он тоже часто думал о Франш-Конте. Конечно, не так, как думала Мари, покинувшая впервые в жизни родные края, но и у него от этих мыслей щемило сердце.
И думал он также об Ортанс. Возможно, даже слишком часто думал, но не терял при этом ясности мысли, твердил себе:
«Она не такая женщина, как все прочие. И потом, сколько она натерпелась…»
И часто, смеясь над собой, добавлял:
«Так или иначе, Бизонтен, это особа иного круга, чем мы, поэтому не поступай на манер плотника, что затеял строить собор, а у самого материала даже на постройку хижины не было».
25
Как-то к вечеру, когда начался гололед, Мари поскользнулась, ступив на корень дерева, упала и подвернула ногу. Пришлось отвезти ее домой и уложить в постель.
— Вот кто нам до зарезу нужен — это хороший костоправ, — сказал кузнец.
Не имея сил встать на ногу, Мари разглядывала свою вздувшуюся, полиловевшую ступню. Бизонтен смастерил ей костыль, иначе она не могла двигаться по хижине и заниматься стряпней. А через два дня нога совсем разболелась, даже колено; подмастерье решил спуститься к ближайшему дому и порасспросить тамошних жителей о костоправе. Сыровар, круглолицый, с румяной добродушной физиономией, сказал ему:
— В наших местах костоправа нету, зато у меня еще осталось несколько кочанов капусты, я тебе один дам. Приложишь припарку из листьев, и опухоль спадет.
Пока сыровар отвешивал сыр, Бизонтен заглянул в конюшню и увидел там не только коров, но и с десяток коз. Он вспомнил, что Мари часто поминает двух своих козочек, которые были у нее в Лявьейлуа. Она сокрушалась об их участи — то ли их угнали французы, то ли они погибли, бедняжки, во время пожара. Он с улыбкой обратился к сыровару:
— Конечно, твоя капуста вещь превосходная, но, как по-твоему, тот, у кого есть капуста, должен он или нет иметь козу?!
Сыровар скорчил неопределенную гримасу, потер ладонью подбородок и наконец спросил:
— К чему ты это говоришь?
— Говорю, что, если приведу домой козу, наша больная до того обрадуется, что наполовину выздоровеет, уж поверь мне.
Он рассказал о том, как сожгли ту деревню, где жила Мари, и как она убивается до сих пор. И о детишках ее тоже рассказал, и сыровар, который был славным малым, даже растрогался. Договорились о цене и за козу и за цепь, и Бизонтен отправился восвояси, счастливый тем, что сможет подарить другому радость. Мари была дома одна со своей малюткой Леонтиной, которая, присев у очага, баюкала куклу, сшитую ей матерью из старой шерстяной косынки. Открыв дверь, Бизонтен не вошел первым, а втолкнул в комнату козу, которая испуганно шарахнулась при виде горящего огня. Девочка ничуть не удивилась, зато Мари так и застыла от неожиданности, а подмастерье смущенно произнес: