Пообедали они на славу; Бизонтен ждал того часа, когда они встанут из-за стола и можно будет рассказать Жоттерану о появлении у них Блонделя. Старик не особенно этому удивился, зато его супружница прямо разохалась, узнав, что у них живет лекарь из Франш-Конте.
— Надо и ему тоже еды послать, — сказала она. — И варенья для малышей. Я наварила яблочного. И каштаны тоже есть.
Пока она укладывала провизию в корзины, Жоттеран обратился к Бизонтену:
— А этот человек рассчитывает остаться в Морже?
— Сам не знаю, — признался Бизонтен. — Ни словом не обмолвится, куда собирается и когда.
— Хотелось бы очень помочь человеку, но знаешь, лучше прямо сказать ему, что вряд ли он сумеет избежать карантина… Да и найти работу для лекаря — это дело непростое. Ни за что на свете наши горожане не допустят, чтобы в лекарскую корпорацию чужеземец втерся. Слишком они боятся, что у них работы поубавится.
Жоттеран подошел к окну, откуда была видна его стройка, и произнес:
— Ваши повозки запрягли, да и дождь вроде утихомирился. Пора вам ехать, сынки. И так уже только к ночи доберетесь.
Пьер и Бизонтен поблагодарили хозяев, но, когда они совсем собрались уходить, Жоттеран посмотрел на них лукавым взглядом и бросил:
— А ну-ка, поторопитесь. После ваших рассказов о Мари и об этой чудом спасенной мне почему-то кажется, что нынче вечером ты, Бизонтен, обнаружишь еще одну девицу, да смотри как бы в деды не попасть!
И пока они спускались по лестнице, все еще был слышен веселый смех хозяина.
32
На вершине холма они невольно остановились — среди низко нависших туч вдруг образовался просвет, и стало видно озеро.
— Мне все это знакомо, — заметил Бизонтен, — долго так не продлится, но все-таки взглянуть не помешает. Да уж стоит полюбоваться.
И впрямь перед этим зрелищем, длившимся всего несколько минут, они даже смолкли. Западный ветер покинул горные вершины и стлался сейчас по зеркалу вод. Там, где они стояли, царил покой. Чудеснейшая тишина. Даже земля и та перестала дышать и уже не впивала в себя потоки дождя. Дыхание ветра пробегало только по поверхности воды. На миг казалось, он осел, сжался, потом видно стало, как он погнал по озеру длинные серые горбы, но среди них то там, то здесь в эту серятину уже вплетались желтоватые нити. Вдруг ветер сразу взмыл вверх. Кружась, ушел к востоку, где сгрудились тучи, плененные цепью гор. Должно быть, тучи и впрямь налились свинцовой тяжестью, потому что ветру пришлось прилагать огромные усилия, чтобы прорубить брешь в их сплошной завесе. Но на помощь ему подоспело огненное дыхание заката. И оно оказалось как раз тем инструментом, которого требовала именно эта задача. Без всяких видимых усилий солнечный рубанок прошелся по тучам, и стружки искрами посыпались в воду. Нестерпимый блеск их был так силен, что на мгновение осветил даже самые заветные подводные глубины. Затем рубанок свернул направо и врезался в утесы Савойских гор, и вершины их запылали живым огнем. Но это-то и рассердило ветер. Он повернул вспять, взлетел вверх, свирепо набрасываясь на все, что лежало под ним. И полет его был подобен всемирному обвалу и потушил вечерние сумерки. Сразу наступила темнота, и под струями набежавшего ливня заржали лошади. Пьер с Бизонтеном быстро схватили поводья. И в самое время. Под хлесткими ударами дождя кони сами двинулись вперед.
— Ну и чертова погодка! — проворчал Бизонтен. — Март, что ли, наступил!
Теперь вместе с водой с небес повалила снежная крупа.
— А что же, до марта уж не так далеко! — крикнул в ответ Пьер, крупно шагая и втянув голову в плечи.
«Он прав, — подумал Бизонтен. — Да и нынешняя зима промелькнула гораздо быстрее, чем я предполагал. Даже в мертвый сезон лес все равно живой мир, даже и не замечаешь, как идут часы».
И о многом еще думал он, вернее, о разных пустяках, и сам прекрасно понимал, что таким манером пытался заглушить до сих пор звучавший в ушах смех мастера Жоттерана. Он слишком был привязан к старику плотнику и не сердился на его шутку, но то, что вызывало этот смех, мучило его. Он готов был прозаложить свой посох цехового подмастерья, готов был биться об заклад, что в его отсутствие лекарь из Франш-Конте уговорит женщин оставить детей у них. «Не то чтобы я был против, — думал он про себя, — но трое да еще двое всего будет пяток, а это уже слишком большая ответственность! Но все равно мы с Пьером скажем то, что нужно сказать!»