Все слушали его речи, раскрыв рот, и Бизонтен думал, что этот человек наделен особым талантом — опьяняясь словами, он опьяняет ими других… «Бизонтен, ведь он сказал тебе именно то, что ты всегда чувствовал своей душой; он сказал тебе, что ты великий подмастерье, и ты сделаешь то, что он от тебя потребует. И вовсе ты не пытаешься спорить с ним, он тебя уже подсек. Ты попался на его удочку вместе с этими славными душами, Ортанс и Мари. Он тебя приберет к рукам, потому что ты сам отлично понимаешь — если он добьется своего, добьется того, что задумал, это будет великое дело. Зря ты воображаешь, что это, мол, мечта неисполнимая, мол, утопия, ты сам знаешь, что в глубине души не имеешь права ему противоборствовать. И если ты не присоединишься к нему, ты сам будешь себе противоречить, потому что твой отказ того и гляди смутит всех остальных».
Один лишь кузнец, упершись локтями в колени и наклонившись вперед, время от времени бросал на Бизонтена вопросительный взгляд. Он то шевелил губами, то покачивал головой и, надо полагать, хотел бы заговорить, да сдержал свои недоуменные вопросы.
Возвращаясь к сказанному, Блондель объяснил, что мысли эти зародились в нем после гибели его сына и расцвели пышным цветом в тепле этой новой дружбы и у этого обретенного случайного очага.
— Но я не имею права сладко забыться здесь, в этом ласкающем тепле. Клодия останется с вами. И с вами будет ее ребенок. Таким образом она избежит ядовитых насмешек людей, и Мари будет ей защитой. Чудесная моя Мари с нежным своим сердцем.
Он улыбнулся Мари, а она, покраснев, опустила глаза, потом подняла их и посмотрела на Клодию.
— Оставляю вам также своего Шакала, лапа у него еще не скоро заживет. Просто необходимо, чтобы этот славный пес не разлучался с Клодией, был всегда при ней, так как они связаны крепкими узами дружбы и любви.
Он обернулся к Клодии и произнес самым ласковым тоном:
— Пора тебе ложиться спать, маленькая моя. Да и детишкам тоже.
Детишки после ужина не убежали играть, а слушали слова Блонделя, буквально впивали их, будто понимали, о чем идет речь. «Музыка, — думал Бизонтен, — тоже важная штука. И если бы еще и пес его мог играть на виоле, он бы тоже нас всех за собой повел».
Блондель поднял на руки собаку, спящую перед очагом, потом, выпрямившись, сказал:
— Ложись спать, Клодия. Сейчас отнесу Шакала в конюшню и, когда он сделает там свои дела, уложу его рядом с тобой.
Клодия легла, а Мари и Ортанс уложили ребятишек. Малышка уже спала крепким сном. Мари взглянула на нее и Бизонтен услышал ее шепот:
— Боже, до чего она красивая, до чего хрупкая. Я ее тоже буду выхаживать.
Ей почудилось, будто Пьер душой отозвался на ее слова, он положил ей руку на плечо, и по лицу его понятно было, что он хочет сказать: «Пусть все так идет как идет, как будто мы ничего не слышали».
Но тут вмешалась Ортанс:
— Нет! Нет! Он же сказал: эти двое спасенных детей должны стать бродилом. Нам надо найти здешних людей, которых мы сумеем привлечь к этому делу. Людей, что станут первыми звеньями нескончаемо длинной цепи, которую мы мало-помалу скуем. Потому что, пока будет возведено здание, которое примет их и которое будет пылающим факелом доброты в этом мире, охваченном безумьем, надо, чтобы жители Во взяли на себя заботу о тех детях, что мы спасем.
Говорила она точно таким же языком, как Блондель, и им казалось, что они слушают его самого. Бизонтена даже испугала власть этого человека. Как мог он за такой короткий срок подчинить своему влиянию столь, казалось бы, сильную натуру, как Ортанс, и это даже встревожило его. И все же он твердил про себя: «Возможно, никогда ты и не станешь таким, как они, но ты тоже уже вступил на этот путь. Да и кто осмелится действовать иначе, раз речь идет о детях, которым грозит смерть?»
Уложив ребятишек, обе женщины уселись на свои места. Мари неотрывно глядела на засыпавшую Клодию, и Бизонтена тронула бесконечная нежность, что светилась в ее глазах. «Такой взгляд может быть только у матери или по-настоящему влюбленной женщины».
Ортанс снова вся словно окаменела, она сидела выпрямившись, вздернув голову, совсем как Блондель. И то, что видел ее взор, не имело никакого отношения ни к этому месту, ни к сегодняшнему вечеру. Унеслась ли она мыслью в Франш-Конте, к своему жениху, убитому солдатней? Или видела перед собой дорогу, что так часто приводила ее к войне и смерти? И лишь когда в комнату вошел лекарь и уложил перед очагом свою собаку, она вернулась к действительности, глаза ее неотступно следили за всеми движениями Блонделя. Подойдя к сидящим, он проговорил: