Бизонтен почувствовал неодолимую силу этого красноречия, вводящего в соблазн тех, кто будет его слушать. Правда и то, что человек этот вырывался из круга обыденности. Его язык, его взгляд, его манера держаться — все это удивляло Бизонтена, и подчас он спрашивал себя, действует ли Блондель сообразно своей натуре или создал сам для себя некий персонаж. К тому же Бизонтен вспомнил, как он вылечил больную лодыжку Мари. Уж не колдун ли он к тому же?
Стоило заплакать ребенку, как он приближался к нему, ласково что-то ему говорил, и ребячье горе тут же сменялось улыбкой. Если Клодия чего-то пугалась, он шептал ей два-три слова, клал ладонь ей на голову, и она успокаивалась. Человеческое доверие гнало прочь все страхи.
Бизонтен поглядывал то на Блонделя, то на Ортанс и в конце концов решил: раз они оба уходят, значит, так и нужно. Эти двое принадлежали к иному миру. Что им делать, скажем, с плотником, кузнецом или возчиком? Да ничего. Разве в мирные времена городской лекарь и племянница эшевена заглянули бы когда-нибудь к такому вот Бизонтену или такой вот Мари, чтобы поболтать с ними, как они болтают сейчас здесь. Война не только убила сотни и сотни людей, она сломала барьеры между людьми. Не раз вспоминал он о том времени, когда они отсиживались в лесах Жу. И он подумал также, что с тех пор ему случалось смотреть на Ортанс иначе, чем смотрел он на нее в Шапуа, когда, скажем, приходил чинить огромный дом, где жил эшевен. Но сейчас Ортанс уезжает. Бизонтен едва сдержал улыбку при мысли, что раньше, когда шли войны, удирали только дворяне, а деревенщина оставалась на своей земле. И вслед за этой мыслью родилась другая: уж не выбрала ли Ортанс ложный путь, последовав за Блонделем. Неужели не было у нее иной возможности бороться, как только подбирать брошенных сироток?
И еще никак не мог взять в толк Бизонтен, как такая сильная духом девушка столь легко поддалась проповедям Блонделя. Ведь не прошло и четырех-пяти дней, а она уже стала как бы собственностью этого человека. Он подчинил ее себе. Да и смотрела она на него, как чудом исцеленные смотрят на Иисуса Христа.
И теперь Бизонтена больно уколола ревность, что мучила его в первый же день. Когда Блондель пускался в рассуждения, возможно, он несколько усиливал тон, говорил, возможно, не совсем естественно, но верно одно — человек этот не обманщик. Каждому было заметно, что Ортанс ему только союзница. Единственная женщина, способная и стремящаяся отдать всю себя ближним. Девушка, пересилившая свое горе, могла бы помочь лекарю облегчить страдания множества людей, так как он вбил себе в голову исцелить боль всего мира.
Бизонтен представил себе их обоих на дорогах Франш-Конте, но вопреки странной мощи Блонделя, вопреки чарам его голоса ему почему-то почудилось, будто Ортанс станет сильнее его и рано или поздно она поведет чудесного лекаря туда, где, как она решит, им следует сражаться до конца.
36
Рано на заре тронулась в путь легкая повозка, запряженная лошадкой, которую с таким трудом выходил Блондель. Солнце еще дремало, затянутое туманом, как пуховой пеленой. Дорога тонула среди пепельной громады леса, а на ветвях уже играл под первыми проблесками солнечных лучей иней. Когда коричневый парусиновый верх непрочной повозки исчез из виду, увозя Ортанс и Блонделя, Бизонтену почему-то показалось, что девочка и малышка тоже пропадут, уйдут под землю. Пришлось побороть это чувство, возникшее отчасти потому, что не в его силах было помочь лекарю и Ортанс. Он даже на мгновение упрекнул себя за то, что не уехал с ними. Ведь и у него тоже никого нет. Но он оглянулся на людей, что оставались здесь. Нет, значит, все было при нем. Война и изгнание связали его судьбу с их судьбой, и, раз он сам привел их сюда, он обязан оставаться с ними до конца.
Долго сдерживалась Мари, но наконец горе осилило. Пьер обнял сестру за плечи и повел в хижину.
— Поплачь. Тебе на пользу поплакать. Твоя подружка уехала. С того самого дня, когда она заявила, что уедет, ты еле слезы сдерживаешь. Поплачь. Легче станет.
Клодия продолжала робко стоять на пороге, еще туже стягивая концы серой шали на своей плоской груди, и Бизонтен, не выдержав, улыбнулся ей. Ему даже почудилось, что ее взгляд испуганной птички чуть посветлел. Ласково взяв ее за руку, он сказал:
— Пойдем тоже в хижину, миленькая моя Клодия. Ты у нас самая сильная. Тебе придется утешать Мари. И теперь ты будешь ее подружкой.
Когда они вошли в хижину, Бизонтену почудилось, будто Мари стыдится — как это она смогла показать себя такой слабой в присутствии этого ребенка. Бизонтен усадил Клодию на скамейку рядом с Мари. А та прижала девочку к себе, потом улыбнулась сквозь слезы.