— Не плачь, мама, — твердил Жан. — Ортанс вернется. Она сама мне сказала… Непременно вернется.
Мужчины разобрали свой инструмент и направились к лесосеке.
— В конце-то концов, — начал кузнец, — очень даже хорошо, что при Мари будет эта девчушка. Особенно когда мы в лес уходим.
— Если такая погодка еще продержится, — проговорил Бизонтен, — мы здесь долго не задержимся. Того гляди весенние соки пробудятся.
Молча принялись они за работу. Нынче утром им предстояло обработать стволы, загромождавшие лесосеку, а главное — очистить площадку от всякой ненужной древесины, не годной ни на плотничьи работы, ни на хворост, и поэтому они развели костер. До краев пропитанные влагой щепки потрескивали, от них валил дым, сочилась без конца влага. Густой дым неохотно сползал вниз с холма, подобный вязкому потоку, где время от времени водоворотом кружили струйки. С веток деревьев тоже падали капли, и этот шорох сливался с треском горящих сучьев.
И пламя костра, и песнь напоенных влагой деревьев, и солнце, разрывающее пронизанный светом туман, и запахи дыма и свежесрубленных стволов — все это было любо Бизонтену. Однако нынешним утром он не вдыхал их с таким упоением, как в иные дни. Перед ним стоял образ Ортанс, ее гордый взгляд — взгляд, исполненный гордыни даже тогда, когда она приглядывалась к Блонделю с каким-то раздражавшим его восхищением.
Ортанс уехала в Франш-Конте, и Бизонтен вспомнил, как она однажды сказала ему:
— С тех пор как мы перешли эту границу, я все время твержу про себя одну поговорку: «Умри на родной земле, но никогда ее не покидай». Знаю, не так-то легко смотреть, как умирает твой край, но видеть, как благоденствует другой, — от этого на душе не легче. Остаться в родных местах — значит ожидать каждую минуту, что умрешь вместе со своим краем, зато исполненный мысли, что ты что-то сделал в его защиту.
Несколько раз Бизонтен, разгибая спину, вглядывался сквозь густую пелену дыма в то место, где лежало озеро. Но оттуда, снизу, не просачивался обычный его свет, виднелся лишь пласт тумана, который не в силах был растолкать даже самый сильный ветер, только туман тяжело залег там, наглухо придавленный молчанием невидимого отсюда озера.
И в расселине Дюфур продолжалась жизнь, жизнь совсем иная, чем раньше, потому что стали теперь длиннее дни и чувствовалось, что с каждым днем все более властно вступает в свои права предвесенье. Бывало, возвращались и холода, и ливни, и полусъеденный теплом снег вместе с ледяным дождем разливались ручьями, зато первые робкие почки набухали жизнью. Мужчины решили прекратить рубку делового леса. Вырубали лишь мелкую поросль и кустарники. Решили привести в полный порядок этот участок лесосеки и спустить готовые бревна вниз, к самой лужайке. Тут и там ключом била вода. Ручей лихо распевал свои песенки. Текло отовсюду, и пришлось вырыть ров вдоль дороги, где всю землю перемесили лошадиные копыта. Мари стала выгонять козу попастись, и молоко сделалось гуще, жирнее, да и надаивала она теперь его больше. И как-то вечером мужчинам был приготовлен сюрприз — их пригласили попробовать домашнего сыра.
Бизонтен устроил на берегу ручья маленькую мельничку, действующую от движения воды. Молоточек ударял по дощечке, к великой радости Леонтины. Когда он возвращался из леса еще дотемна, Жан убегал играть с сестренкой, и в конюшне мужчинам становилось весело, когда они слышали их детский смех. Как-то к вечеру их всех охватило волнение: к смеху детворы присоединился и смех Клодии. Пьер отправился на поиски Мари.
Так и сидели они вчетвером, а вечер уже обволок пеплом лощину, затянутую, как пухом, клочками тумана. Они переглядывались и улыбались. И им чудилось, будто в этом вечернем сумраке родилось нечто светозарное.
Наконец Бизонтен нарушил долгое молчание:
— Вот теперь, по-моему, действительно пришла весна.
Прошло еще несколько минут, и потом, когда совсем стемнело, они увидели, как в хижину вошли Жан и Леонтина, тащившие за руки Клодию. Мари вздохнула:
— Господи, если бы лекарь мог ее сейчас видеть, если бы услыхал, как она смеется, вот-то порадовался бы!
Когда наконец все уселись вокруг очага, Клодия, как и всегда по вечерам, устроилась на своем любимом низеньком чурбаке. К ней сразу прихромал Шакал, улегся у ее ног, и она принялась его гладить.
— Вы только посмотрите, — сказал Бизонтен, — до чего же пес у нас хитрец. Совсем как те нищеброды на пристани в Морже притворяются сухорукими, боятся, что их работать пошлют.