Через несколько мгновений она уже порхала в галопе под веселые, вовлекающие в танец звуки оркестра. Ткань ее юбок шуршала, а кружева рукавов вздымались и опускались, точно птичьи крылья, стук каблуков вторил глухому ритму, задаваемому контрабасом, и казалось, что даже сердце, обычно размеренно стучащее, подчинялось разнузданной польке. Партнер был ловок и подвижен, а потому, когда Анжелика, забывшись в безудержном галопе, поскользнулась на подоле платья, он смог удержать ее и лишь предупредительно посмотрел на нее, словно бы советуя быть более аккуратной впредь. Лицо Анжелики оставалось спокойным, несмотря на эту маленькую неприятность, ничто не могло возмутить ее безмятежности и вывести из приятного забвения, навеянного всеохватывающей и всепоглощающей музыкой. Лишь на заворотах большого круга девочка следила за движениями одной пары — Джорджа и Ребекки — и самодовольно замечала про себя: «С Кастисом я смотрюсь лучше, чем эта бледнолицая». И невольно ей вспомнились рассказы об индейцах, и топот и хлопки представлялись не элементами танца, а мистическим ритуалом. И мысль Анжелики уносилась галопом далеко от бальной залы, от Филадельфии, от Америки в запредельные просторы неизведанных стран и непонятых планет, в звездную высь, нависавшую над крышей президентского дома.
***
Менуэт казался Филиппу всегда слишком строгим и серьезным. Неудобный ритм, размеренные шаги, постоянно повторяющиеся однообразные поклоны и реверансы, медлительность — все это раздражало и навевало скуку. Ему не хотелось танцевать, но разве есть выбор, когда за каждым твоим шагам пристально следят родители, особенно взыскательный отец? Надо было выбрать, кого пригласить, но Филипп силился оттянуть неизбежный момент, а потому, когда он осознал, что оттягивать дальше просто неприлично, большинство хорошеньких девочек уже было приглашено. Не преминул Филипп заметить, что его сестра вновь стояла в паре с Кастисом. «Почему он все вьется вокруг нее?» — задавался вопросом Филипп, в глубине души признавая, что еще непонятно, кто вокруг кого вьется, и что Анжелика позволяет себе уделять Кастису больше внимания, чем следовало бы. Оглядев оставшихся стоять у стены, неприглашенных девочек, Филипп понял, что желание танцевать менуэт у него окончательно пропало: все они внешне были блеклыми и невзрачными, глупые их лица свидетельствовали о том, что поговорить с этими девочками в ходе скучнейшего танца будет абсолютно не о чем. Филипп злился на себя, что промедлил и что Джордж успел пригласить Анжелику, которая благодаря врожденному проницательному и живому уму, заразительному смеху и задорному нраву была единственным человеком во всей зале, способным скрасить этот танец — обломок старого, пережиток прошлого, по непонятным причинам распространившийся, как губительный паразит, в новом американском обществе.
Настала пора решаться: хорошеньких уже разобрали, приемлемых разбирают сейчас. Кого выбрать? Филипп, едва сдерживая подступающую зевоту, вновь окинул взглядом оставшихся девочек. Вдруг он ощутил, как кто-то пристально, словно желая испепелить, смотрит на него. Он поспешно обернулся в ту сторону, откуда исходила эта странная магнетическая волна. Не сразу средь искусственных цветов он заметил смущенную незнакомую девочку в фиалковом платье. Ее черты были мелки и не очень красивы. Румянец казался болезненным на землянистого цвета лице, которое обрамляли жидкие волосы, чуть завившиеся у концов. Нос был маленький, с небольшой горбинкой, будто бы вдавленный. «Жалкая пародия на аристократичный профиль Скайлеров», — подумалось Филиппу, но он отогнал столь недобрую мысль. И Филипп никогда бы в жизни не пригласил эту девочку на танец, разве что из жалости, если бы не ее крупные темные глаза, обладавшие способностью притягивать, привлекать.
Словно очарованный, Филипп подошел к девочке и пригласил ее на менуэт, вглядываясь в ее глаза, в которых скрывалась внутренняя бурлящая и кипящая жизнь. Вложив свою холодную ладонь в руку Филиппа, девочка мягкой поступью вышла из тени искусственных цветов, и мальчик увидел чудо: перед ним распустился настоящий цветок — радостная улыбка коснулась губ девочки. Поклоны, реверансы пробудили игру света и тени на ее лице, и оно словно бы ожило. Филипп с интересом наблюдал, как глаза ее то становятся ярче, мерцая янтарем, то превращаются в поглощающую бездну, подчиняясь движению танца и отблескам свеч. Действия девочки были чуть скованны, но в этой скованности царила скромная простота и незамысловатость: надменный менуэт будто возвращался в свое естественное состояние, к идиллическим крестьянским истокам. Менуэт перестал быть для Филиппа чем-то скучным, танец приобрел искренность, неподдельную и безраздельную. Даже Анжелика не могла бы проявить такую настоящесть, и это свойство незнакомки подкупало. Во время очередного променада Филипп спросил: