— Как вас зовут, мисс?
— Феодосия, — отозвалась девочка, и столь затейливое имя представилось Филиппу неподходящим для такой бесхитростной натуры. — Феодосия Бёрр, — уточнила она, осознав оплошность и потупив глаза в пол. «Бёрр, значит», — подумал Филипп, и горький вздох вырвался из его груди. Фамилия Бёрров была знакома ему из упоминаний отца и крепко связывалась с негативным контекстом. — А вас как? — спросила она волнительно.
— Филипп Гамильтон, — несколько угрюмо бросил мальчик. «Возможно, она тоже слышала что-то плохое о моем отце. Возможно, она не захочет со мной разговаривать», — испугался Филипп, не понимая, почему ему так важно, чтобы эта девочка разговаривала с ним, и виня во всем то магнетическое свойство, которое ощущалось беспрестанно.
— Очень приятно, — ее шепот был мелодичен и вторил скрипкам, а фраза ее очень обрадовала Филиппа, немногословно говоря о том, что разговор продолжится. — Анжелика Гамильтон ваша сестра?
— Верно! Хотите я познакомлю вас с ней?
— Было бы очень приятно, — пролепетала Феодосия, и хотел Филипп сказать что-нибудь еще, но променад закончился, и настало время для па, в которых не очень удобно было переговариваться. После финальных поклонов и реверансов менуэт стих: впервые Филипп желал, чтобы этот танец продолжался, чтобы можно было вести Феодосию, держать ей нежную ручку, кланяться ей. Что-то сокровенное возникло в движениях менуэта, какая-то немая почтительность и участливость.
Филипп гордо, словно хвастаясь тем, что ему довелось танцевать с Феодосией, подвел девочку к своей сестре.
— Анжелика, представляю тебе Феодосию Бёрр, — важно произнес Филипп, и Анжелике почудилось, будто она слышит в его голосе торжественный звон колоколов и пушечную пальбу, и она не понимала, как танец с невзрачной девочкой, к тому же из семьи главного политического оппонента их отца — Аарона Бёрра, мог вызвать у Филиппа такой восторг.
— Очень приятно, — в который раз за вечер повторила Феодосия, будто находясь в полусне. Весь вечер она наблюдала за Анжеликой Гамильтон, поражаясь тому, как легко она находит общий язык со всеми и с каким небрежным изяществом исполняет сложные движения. Анжелика выделялась среди остальных: непринужденность ее поведения отличалась от скованности других детей, ходивших по струнке, боявшихся и шаг лишний ступить, в то время как она порхала и чувствовала себя вольготно. Вдохнуть этой свободы, научиться так же летать — вот, чего хотелось Феодосии. — Вы очень похожи на миссис Скайлер Чёрч, — добавила она, присев в книксен.
— Откуда вы знаете мою тетю? — удивилась Анжелика, широко распахнув глаза.
— Мой отец мне рассказывал о ней, — безразлично ответила Феодосия, будто этот факт не мог никого удивить.
— Ваш отец?! — хором воскликнули младшие Гамильтоны, не веря своим ушам. Феодосия неопределенно пожала плечами, уклоняясь от объяснений, и, произнеся приевшееся «очень приятно было познакомиться», куда-то умчалась. В этот вечер ни Филипп, ни Анжелика больше ее не видели, и для обоих она оставалась загадочной, молчаливой девочкой с неопределенным настоящим и еще более неопределенным прошлым. Она испарилась с бала так же мгновенно, как и появилась на нем: сколько бы Анжелика ни заявляла, что не помнит, чтобы до менуэта был кто-то в фиалковом платье, и ни спрашивала у брата, как Феодосия появилась в зале, он неизменно отвечал: «Я отыскал ее среди цветов».
***
Ландо подскакивало на камнях мостовой. Под это мерное потряхивание утомившаяся танцами и разговорами Анжелика с блаженной улыбкой заснула на коленях матери, которая нежной рукой перебирала выпавшие из прически локоны девочки. В ночной тишине стук лошадиных копыт, скрип осей колес и сопение Анжелики были единственными звуками. Филипп посмотрел на своего отца: свет звезд осенял своим слабым мерцающим прикосновение дужку его очков. Александр был неподвижен и задумчив: разговор с сенатором Бёрром прошел не очень удачно, и Филипп, знавший о намерениях отца, понимал корни этого вечного противостояния Гамильтона и Бёрра. Но было ли какое-то дело тринадцатилетнему мальчику до подковерных политических игр? Он о них и не думал: прежде чем стать политиком, как отец, ему нужно выучиться и хотя бы немного пожить для себя. Филипп думал исключительно о своих собственных переживаниях, глядя в непроницаемую ночь и на далекие звезды. И его переживания превращались в слова, которые вертелись в голове, подбираясь и складываясь сами по себе: