«Среди искусственных цветов у белокаменной стены, Среди мерцающих огней стояла, словно нимфа, ты. Пусть черт твоих не помню вид, но притяжение твоих глаз, Скрывающих в глуби магнит, рисуется мной каждый час».
В тот момент Филиппу казалось, что никогда он не сочинял чего-то более прекрасного, чем эти строки, а потому постоянно прокручивал их мысленно, чтобы не забыть, и мечтал наконец очутиться дома и записать их как можно скорее. Смотря в черную ночь и в звездную манящую бездну, он испытывал то же чувство, как тогда, когда решился пригласить Феодосию. Можно было подумать, что природа решила сделать мисс Бёрр подарок и отрезала лоскут ночного неба, чтобы придать волнующее сияние ее глазам. А в ушах у Филиппа многократным эхом раздавалось тихое и нежное «очень приятно», сказанное с очаровательной скромностью, приобретавшей оттенки священности.
«Феодосия, — думал Филипп, — имя греческое. Филадельфийский ангел, видение, — и забавляясь своей мыслью, улавливая неочевидное, мальчик усмехнулся. — Феодосия и Филадельфия — что-то есть схожее в этих словах. Значит, Филадельфия тоже греческое слово. Фил, филия — любовь, — впервые Филипп посмотрел на давно привычное и приевшееся название города под таким углом, и оно показалось для него необычным, будто бы пророческим. — Но что значит дельфия?» Из греческой мифологии мальчику припоминался город Дельфы, но он никогда не задумывался о том, что за названиями стоят реальные, что-то значащие слова.
— Па, — обратился он к Александру так внезапно, что тот, выведенный из раздумий, чуть вздрогнул и внимательно посмотрел на растерянное лицо сына, — как переводится «Филадельфия» с греческого?
— Братолюбие, — ответил Александр, поправляя очки. — Братство есть основа любого общества, а любовь к ближнему есть залог гармонии в обществе. Но всякий раз, оказывая помощь, помни о пределах, — голос прозвучал металлическим лязгом, а проплывший за окном фонарь осветил бледный орлиный профиль старшего Гамильтона.
— О пределах чего? — наивно спросил мальчик, уставившись внимающе на отца.
— О пределах любви, — отрезал тот и замолк, что было очень не кстати для Филиппа, чьи мысли обратились в вопросы.
«Разве есть пределы у любви?» — это чувство, вдруг им испытанное, представлялось ему бесконечным, бескрайним, как раскинувшееся звездное небо. Романтическое размышление накинуло тень мечтательной, почти меланхоличной задумчивости на его веснушчатое, обычно беззаботное лицо. Филипп сосредоточено вглядывался в небо и пытался отыскать созвездия, но разум рисовал совершенно иные фигуры, нежели напечатанные в учебнике астрономии: колыхающееся платье Феодосии, ее тонкие руки и вьющиеся у стены искусственные цветы, скрывавшие девочку. Филиппу хотелось поделиться этим чувством с кем-то обязательно очень близким, с тем, кто единственный мог догадаться по его выражению лица, что происходит в его душе, но не догадался, потому что не видел этого выражения, — с Анжеликой.
Филипп бросил полный надежды взор на дремлющую сестру и едва заметно улыбнулся. «Она поможет мне написать письмо к Феодосии, я уверен», — решил он про себя и, откинувшись на мягкие подушки, принялся созерцать небо, которое внезапно, подчинившись тяжести век Филиппа, превратилось в темноту, а затем и в таинственно-мучительный взгляд мисс Феодосии Бёрр.
Глава 3. Благоухание увядшего цветка
В знойном августовском воздухе разносились ароматы помпезных астр и элегантных, как шлейф платья, гладиолусов. Под пожухшими листьями, неловко державшимися на ветках, скрываясь от полуденной жары, на побеленной скамейке сидел Филипп. Шороху травы, примятой его ботинками, вторил шелест перелистываемых страниц какого-то приключенческого романа об индейцах. Давно Филипп не читал детских книг, но в последнее время он нуждался в том, чтобы окунуться в наивное, не ведающее бесчестности детство. Он страстно хотел, чтобы идиллия восстановилась, чтобы все было, как в те времена, когда каждое лето они ездили в гости к Скайлерам в Олбани, а каждую зиму танцевали на балах Вашингтонов. Но реальность голосом в голове шептала, что ничто нельзя вернуть, все безвозвратно сломано, разбито.