Убегая от этой реальности, он окунался в чтение романов, давно прочитанных в детстве, но воспоминания последних дней тяжким грузом давили на него, туманом застилали строчки книги. Все представлялось кошмарным сном, в котором Филипп не мог ничего предпринять, от которого он не мог избавиться с помощью пробуждения. Потому что пробудиться от реальности нельзя. Позавчера в руки ему попала любопытная книжечка с многообещающим названием «Обозрение определенных документов» под авторством его отца. Он прочитал ее. Это было самое гнусное и отвратительное, что когда-либо написал его благородный отец. Зачем он это сделал, Филипп не понимал. «Наверно, в этом замешана политика. Когда-нибудь я пойму», — пытался он утешать себя. Но все утешения раскалывались об картину вчерашнего вечера. Когда Филипп проходил мимо гостиной, он заметил, что в ней горит камин. «Для чего кому-то понадобилось топить камин в жаркое лето?» — задался он вопросом и тихими шагами подкрался поближе. У камина, сотрясаясь от глухих рыданий, сидела его мать. Она перечитывала письма, время от времени смотря куда-то вдаль, наизусть твердила давно выученные, давно знакомые строчки из них, которые раньше веяли любовью, а теперь отравляли ложью. А потом безжалостной рукой, с невыразимой злобой рвала их и бросала в камин. Смотря на профиль матери, выглядевшей столь беспомощной, столь отчаявшейся, Филипп видел, как на ее лице мерцают слезы, а губы, искривляясь в болезненной усмешке, содрогаются. И все его нутро переворачивалось, и он хотел уже было броситься к ней, попытаться обнять ее, утешить, но в дверном проеме стояла безмолвная фигура отца. Александр выглядел точно провинившийся ребенок: голова его упала на грудь, а потухший взгляд орлиных глаз потупился в пол. Он не знал, что сказать, — впервые в своей жизни известный своим красноречием Гамильтон не находил слов. Сглотнув, Филипп выбежал в сад: ему хотелось, чтобы по-вечернему прохладный ветер вымел глупые воспоминания из головы. Не желавший вернуться домой и стать свидетелем подобной сцены вновь, юноша ночевал в беседке. Из беседки он видел, как в необитаемой комнате дома зажгли свет: значит, отец и мать больше не делили одну спальню.
Тени, отбрасываемые пламенем в камине, продолжали шевелиться в голове Филиппа, кошмары продолжали разыгрываться даже сейчас, когда наступил новый день, когда солнце взошло, когда цветы обратили свои головы к небесному светилу. В доме было тихо, точно на кладбище, а потому Филипп не стремился туда, пребывая в саду среди оживленного щебетания пташек. Юноша захлопнул книгу и уронил голову на руки. Он был безмерно рад тому, что через несколько дней он уедет из этой безжизненной обители, из этого ада в колледж, что он не будет свидетелем разгорающегося скандала, что скоро он погрузится с головой в учебу и ничто не напомнит ему о семье, кроме мотивирующих писем отца и дышащих заботой писем матери и Анжелики. Сестра! Филипп, опомнившись, вскочил и тут же рухнул на скамейку. Его бедная, несчастная сестра останется в этом аду, она будет слышать каждую семейную ссору, она будет видеть каждую слезу матери, за ее спиной будут звучать гнусные сплетни о Гамильтонах, она не сможет сбежать от позора, который наложил на их семью вероломно отец. Как бы Филиппу хотелось взять ее с собой, уберечь от грозящих напастей! А он просто был бессилен что-либо сделать. И он ругал свое бессилие. Единственное, чего он желал, уехать прежде, чем сестра узнает о том, что натворил их отец, потому что Филипп не смог бы объяснить ей произошедшего и не выдержал бы вида ее страданий. И уж меньше всего ему хотелось стать тем, от кого или благодаря кому сестра узнала бы о предательстве отца. Однако любопытство Анжелики никогда не считалось с желаниями Филиппа.
Раздалось шуршание платья, и Филипп стремительно поднял голову, надеясь увидеть жизнерадостное лицо сестры, ее грациозную походку. Его надеждам не суждено было сбыться. То, что он увидел, не поддавалось никакому описанию. Выразительные темные глаза Анжелики воспаленно покраснели, волосы лежали в ужасном беспорядке, вовсе не характерном для обычно опрятной мисс Гамильтон, платье было помято. Она направилась к брату, пошатываясь, казалось, что легкий порыв ветра способен сдуть ее с насыпной дорожки и повалить на газон. Внешне она напоминала призрака — именно о таких призраках, мучающихся, не находящих себе покоя, Филипп рассказывал ей четыре года назад в доме Скайлеров. Боясь, что сестра упадет, Филипп быстро вскочил со скамейки и подхватил ее за дрожащую руку, в которой она держала ту самую девяностопятистраничную исповедь их отца. Девочка посмотрела на брата с некоторым недоверием и произнесла: