— Ты ведь все знал, Филипп. Я нашла это на твоем столе, — она перевела взгляд на книгу. — Почему ты мне не сказал?
— Всегда догадывался, что твое любопытство ни к чему хорошему не приведет, — пробормотал Филипп, усаживая Анжелику на скамейку и садясь рядом с ней, утешительно обхватив ее за плечи. Старая добрая привычка Анжелики обходить дом, заглядывать во все углы, вникать в историю каждой вещи привела ее к самой постыдной тайне Александра Гамильтона, еще более зазорной оттого, что она стала достоянием общественности. Дела их семьи стали публичными, и от этого на душе было гадко. Они будто бы стояли посреди площади в шутовских нарядах, а люди вокруг бросали в них тухлые яйца и помидоры, комки грязи, оскорбления.
— Почему? Почему он так поступил? — на слове «он» голос Анжелики сорвался вверх. Филипп заметил, что сестра назвала отца вовсе не «отцом», а местоимением «он», которое могло быть отнесено к кому угодно. Отец словно стал для нее чужим человеком, которого она не знала и не хотела знать. Юношу пугало, что в глубине души он чувствует то же самое: отторжение и отвращение.
— Его обвиняли в спекуляциях, он должен был очистить свою репутацию. Пусть даже такой ценой, — в первую очередь Филипп пытался оправдать отца в своих глазах, внушить себе, что отец, которым он так гордился, поступил правильно, благородно.
— Я даже не об этом, — отмахнулась Анжелика, и брат заметил, как горечь исказила ее тонкие черты. — Почему он изменил маме? Она же такая хорошая, они же так любили друг друга. Помнишь, с каким чувством он пел «Горлинку» четыре года назад и как расплакалась сердечно тогда мама? Помнишь, Филипп, как мы были тогда счастливы? А ведь он изменил маме за два года до этого! Любовь и забота были ненастоящими, понимаешь, о чем я, Филипп? Мы не могли знать, мы просто верили… — она запнулась и разошлась в рыданиях. Филипп обнял ее, будто бы желая перенять часть той душевной боли, что испытывает сестра, лишь бы ей, всегда чувствительной и впечатлительной, стало легче. Он ощущал, как она дрожит в его руках, как сбивчиво ее дыхание и как ее горячие слезы, точно кислота, прожигают его рубашку.
— Ну-ну, по крайней мере, мы были счастливы, — он утер слезы с ее щек, но на их месте появлялись новые.
— Как он мог так поступить с мамой? Чем он думал, чем руководствовался, когда последовал за той распутной девицей Рейнольдс? О господи, за что я помню ее имя?! — Анжелика простерла руки к небу, а в следующее мгновение уткнулась лицом в плечо брата, так что речь ее было довольно сложно разобрать. — Почему он не предположил, что это разобьет маме сердце?
— Он был уставшим, он не знал, что роман вскроется, — лепетал Филипп, силясь понять мотивы отца. — Он просто хотел отдохнуть.
— Он мог поехать с нами и тетей Анжеликой в Олбани! — вскричала девочка. Ни злорадствующие Джефферсон с Мэдисоном, ни двуличный Бёрр, ни хитроумные Монро, Венэбл и Муленберг не были такими суровыми обличителями Александра Гамильтона, как его собственная дочь.
— Он должен был предоставить план конгрессу.
— Он всегда заботился лишь о собственном величии и конгрессе, — вспылила Анжелика, вывернувшись из объятий брата, — и никогда о нас. Когда он спутался с Рейнольдс, он не подумал о нас, не подумал! Где же он теперь? Где же мы теперь? Его презирают в обществе, он лишен поддержки и уважения всех сенаторов. И знаешь, что самое обидное и несправедливое в этом, Филипп? Нас презирают с ним заодно, хотя мы ни в чем не виноваты. Мы не сделали ничего плохого, но я уже чувствую стыд, который буду испытывать на балах. Меня больше никто не пригласит на танец, потому что танцевать с дочерью того самого Гамильтона — это позор; мои подруги от меня отвернутся, потому что общаться с дочерью того самого Гамильтона — это позор. Ты отучишься, станешь независимым человеком, добьешься уважения общества своим умом, Филипп, и никто не сопоставит тебя с отцом. А я… я навсегда буду помниться, как его дочь, и общество будет насмехаться надо мной, ненавидеть меня. Он лишил меня будущности.
— Не все общество нас презирает и ненавидит, милая Анжелика, — Филипп провел рукой по ее нерасчесанным кудрям. — Вашингтоны по-прежнему не чают в нас души, они даже пригласили отца в свой дом после того, как поднялся весь этот скандал. Сегодня приходил курьер от Марты Вашингтон, принес маме письмо. И если тебя заботит лишь твоя будущность, не волнуйся, Вашингтоны ее обеспечат.