— Нелли мне ничего не написала, хотя она с ее чуткостью должна была понять, через что я прохожу, — покачала головой Анжелика.
— А ее брат Джордж?
— Он… он даже никогда не посмотрит на такую, как я, — девочка громко шмыгнула носом. Филипп заботливо прижал ее голову к своей груди и принялся слегка покачиваться, будто убаюкивая сестру.
— Это не так, это не так, — иступленно твердил он. — Я верю, что люди поймут, что дети не должны отвечать за ошибки своих отцов. По крайней мере, я надеюсь на это…
— Но, знаешь, что меня пугает больше всего, Филипп? — доверчивым шепотом произнесла Анжелика, бросив на него опечаленный взгляд.
— Призраки? Индейцы? — горькая, неуместная усмешка, рожденная попыткой разрядить обстановку, коснулась его губ.
— Шутки в сторону, — отрезала она: меньше всего ей сейчас хотелось выслушивать глупые прибаутки братца. — Разлад в семье, Филипп. Мама собирается уехать в Олбани, я поеду с ней. Гамильтонов больше не существует, Филипп, отныне мы не можем называться этим именем. Мы возвращаемся к истокам, к Скайлерам.
— Но… — слова Анжелики напугали Филиппа. Он искренне уповал на то, что, когда он вернется из колледжа следующим летом, семья воссоединится, но теперь стало очевидно, что раскол был более глубок, чем ему думалось, — но почему? — с трудом выдавил он из себя.
— Ненависть общества еще можно стерпеть, но наш дедушка после всей этой истории презирает его. По-моему, он имеет для этого все основания. Так что выбирай сторону, Филипп, либо ты с нами, Скайлерами, либо ты разделишь позор с ним, — Анжелика отпрянула от брата и серьезно посмотрела на него. — Надеюсь, ты примешь правильное решение.
«Правильное решение?!» — Филипп почувствовал, как в нем загоралась ярость. Что правильного в том, чтобы предать отца? Но что правильного в том, чтобы не утешить многострадальную, ни в чем неповинную мать? Что неправильного в том, чтобы поддержать одинокого, брошенного всеми отца? Что неправильного в том, чтобы передать мать на попечение ее многочисленных родственников, готовых выстроиться стеной за нее? Мысли лихорадочно крутились в его голове, ему казалось, что он бредит. Граница между светом и тенью размывалась. Его словно разрывал пополам, растягивал между двух сосен незримый Синис.
— Анжелика, не пойми меня неверно. Слепая ярость заставляет тебя обобщать. Я не спорю, что он плохой муж, но, вспомни, какой он замечательный отец! Какое живое участие он принимал в нашем образовании, какие надежды на нас возлагал! Быть может, отец не оправдал твоих надежд, разрушив нашу семью, но мы должны оправдать его надежды. Быть может, отец предал нас, но я не предам его. Я с гордостью пронесу его имя, пускай, и затронутое постыдной связью, и восславлю его в веках, — отчеканил Филипп, огласив свое решение. И сестра, взглянув на него, покачала головой, прошептала бессильное: «Я понимаю», — и, упав ему на колени, безудержно заплакала. Ее плач Филиппу показался скорбным, будто плакала она не потому, что честь семьи была запятнана, не потому, что семья распалась, но потому, что и Александр, и он, Филипп, были для нее мертвы. Она оплакивала их, как если бы прощалась с ними навсегда. И эта скорбь потрясала Филиппа, переполняла его каким-то первобытным ужасом. Он не мог ничего поделать, кроме как утешающее гладить своей теплой, взволнованной рукой содрогающуюся спину раздираемой внутренними противоречиями и переживаниями сестры.
Раздавшийся недалеко стук колес заставил юных Гамильтонов встрепенуться и с некоторой боязнью посмотреть в сторону ворот: в этом доме сегодня никого не ждали, более того, даже не желали видеть. Гости с их пустыми утешениями были ни к чему. «Остановите, я лишь на несколько минут загляну к ним», — послышался нежный девичий голос. «Но, мисс…», — кто-то возразил ему в ответ. «Одна», — нежный голос приобрел внезапную строгость. Экипаж был сокрыт деревьями, но вскоре в конце аллеи появилась спешащая фигура, за которой небрежной волной по пыльной дорожке тянулся шлейф дорого выглядевшего платья. Филипп мог узнать эту фигуру из миллионов других, и прежде чем она заметила их и направилась к ним, он прошептал про себя: «Феодосия» — и слабый ветер смешал его шепот с шуршанием листьев и треском веток. Мисс Бёрр была совсем близко, и Филипп мог вновь ощутить магнетическое влияние ее глаз, которое только усилилось за последние два года, вероятно, за счет того, что и сама Феодосия сильно похорошела: на ней не было и следа от прошлого болезненного вида, а фигура начала приобретать женские волнительные очертания.
— Филипп, как давно мы не виделись! — радостно воскликнула она, протягивая юноше руку, и он, склонившись, почтительно поцеловал ее. Анжелика одарила мисс Бёрр пронзительным взглядом, чем обеспокоила Феодосию, заметившую ее расстроенный вид. — Анжелика, что случилось?