— Зачем ты приехала именно сейчас? — мисс Гамильтон нахмурилась, и уголки ее рта подернулись. Почему Феодосия приехала именно сейчас, когда больше всего Гамильтонам хотелось скрыться от посторонних взглядов, побыть вместе, чтобы преодолеть семейное горе? — Злорадствовать? — предположила Анжелика, прекрасно понимая, что испорченная репутация ее отца способствует возвышению мистера Бёрра, отца Феодосии.
— Вовсе нет! — Феодосия схватила руки Анжелики и крепко сжала их. Боковым зрением Филипп заметил, как искренние слезы сожаления выступили на глазах мисс Бёрр, и сердце его преисполнилось радостью. В этот момент он готов был воспевать Феодосию за ее доброжелательность, просить у бога для нее всех благ. — Дорогая, почему ты так плохо думаешь обо мне? Стала бы я потешаться над теми, кого считаю своими друзьями! — на следующий день после бала у Вашингтонов Феодосия получила письмо от Филиппа, и с тех пор завязалась ее многостраничная переписка с Гамильтонами. Мисс Бёрр обожала их за острый ум и проницательность, своим умением переживать и ободрить они вдохнули в нее жизнь, которая, казалось бы, оставила ее после того страшного известия, сообщенного отцом три года назад. — Я понимаю вашу боль…
— Что ты можешь понимать?! — воскликнула Анжелика, в отчаянии не видевшая, как брат строго взирает на нее, указывая на то, что она преступает пределы приличий. Но Феодосия не злилась на подругу, напротив, она села рядом с ней на скамью и положила ей руку на колено, словно пытаясь передать ей свое спокойствие. — Неужели твоя семья была на грани распада? — спросила Анжелика уже более ровным тоном, но голос ее дрожал: в целостности и в счастье семьи заключалась гордость Анжелики, а потому сейчас девочка была сломлена. Мир, которым она жила, раскалывался на куски.
— Была, — кивнула Феодосия. — Незадолго до моего одиннадцатилетия умерла моя мать. Отец был сам не свой, с головой ушел в политику. Еле держался, заботясь обо мне, как умел. Но как бы он ни старался, он не мог заменить мне маму, и я отчуждалась от него, — мисс Бёрр любовно посмотрела на раскинувшиеся напротив пестрые астры и не замечала, с каким тревожным вниманием слушают ее слова Филипп и Анжелика. — Моя мать очень любила цветы, поэтому я срывала их и приносила ей на могилу, я проводила много времени там вне зависимости от погоды. Отец пытался развеселить меня, звал на детские балы — я отказывалась. Отказывалась, пока однажды я не открыла книгу матери и не прочитала там стих, это был Вергилий:
Facilis descensus Averni — Noctes atque dies patet atri janua Ditis — Sed revocare gradum superasqu evader ad auras, Hoc opus, hic labor est.*
Мне подумалось, что это она со мной говорит, что это то, чего бы она желала. Тогда я дала себе шанс на воскрешение, поехала на бал к Вашингтонам, встретила вас. Вы спасли меня, — она с признательностью посмотрела на Гамильтонов, — и я желаю отплатить вам тем же.
Феодосия внезапно сорвалась со скамейки, и Гамильтоны было подумали, что она хочет уйти, но девочка лишь подбежала к ярко-красной астре и сорвала ее. Кровавым пятном цветок алел в ее руках, пока мисс Бёрр не передала его Анжелике. Та недоуменно уставилась на нее.
— Когда я приносила цветы на кладбище, я заметила, что, даже засохнув, они источают аромат, — поспешила объяснить Феодосия. — Более тонкий, менее ощущаемый. Живые цветы, теряя лепестки, утрачивают аромат, засушенные — никогда. Они переходят грань, после которой нет смерти, нет боли, но есть новая жизнь — изысканная и утонченная, в ней они обращены к вечности. Этот цветок мог бы расти на клумбе и утрачивать свою красоту, но, преждевременно сорвав его, мы сохранили его. Понимаете о чем я?
— Лучше, чтобы что-то исчезло прежде, чем начало изживать себя, утрачивать прекрасные черты, — прошептал Филипп, и Феодосия согласно кивнула.
— И все-таки, — пролепетала Анжелика едва слышно, — не было ни одной секунды, чтобы мы были несчастливы. И, наверно, резко оборвавшиеся прекрасные отношения родителей лучше, чем постепенно нарастающий холод. Наши терзания не растянулись во времени, — ее лицо просветлело, слезы высохли, и слабая улыбка обратилась к солнцу, осторожно пробиравшемуся своими лучами сквозь плотную зеленую крону.
— Но все же ты заехала к нам вовсе не за этим… — неуверенно проговорил Филипп, бросая на Феодосию один из тех взглядов, что полны подозрений и надежды на их справедливость.
— Не за этим, — улыбнулась она, хитро прищурившись, словно бы захлопывая капкан. Всё чаще и чаще Феодосия замечала за собой, что при общении с противоположным полом она будто вступает в некоторую игру, целью которой является очаровать собеседника. Она любила нравиться юношам, и сейчас больше всего на свете ей хотелось, чтобы Филипп затаенно слушал каждое ее слово, жадно ловил каждый ее взгляд и жест, благосклонно отнеся к подготовленному подарку, который она доставала из смешного мешковатого ридикюля. — Ты в этом году уезжаешь в колледж, я приехала попрощаться и презентовать эту вещицу, — в своей руке она протянула Филиппу тонкий шелковый платок, на котором изящно был вышит вензель «Ф.Г.». Филипп благодарно принял подарок и принялся вглядываться в замысловатую комбинацию стежков. Казалось, в их аккуратности виднелся характер Феодосии, терпеливой и внимательной. Филиппу представлялось невозможным, что Феодосия помнила об его отъезде, что она потратила время на подготовку прощального презента ему, и втайне он надеялся на то, что, пока она вышивала буквы, она думала о нем. — Мне бы не хотелось, чтобы ты забыл обо мне спустя первый семестр, — проговорила она тихо, и с длинных ее ресниц сорвалась слеза.