Филипп прижал платок к сердцу и с некоторой неловкостью взял Феодосию за руку. Она вздрогнула от его прикосновения, но тепло и уловимая нежность успокоением разлились по ее телу. На миг Феодосии подумалось, что только в Филиппе она может всегда найти поддержку, даже когда он сам нуждается в помощи. И она выразительно посмотрела на него тем самым неосознанным магнетическим взглядом, пробуждающим восхищенный блеск в глазах Филиппа. В эту секунду сплетения пальцев, зрительного контакта мир уплывал из-под ног: ничто не существовало, кроме них самих. Они растворялись в моменте, вовсе не думая о том, что произошло минутой ранее или что произойдет минутой позже.
— Это так мило с твоей стороны, Феодосия. Я убеждала Филиппа тоже подготовить тебе презент, но он безнадежен, — голос Анжелики вывел их из странного состояния единения, и Филипп, осознавший, что оно затянулось, выпустил руку Феодосии, силясь запомнить все произошедшее в малейших деталях.
Виноватое выражение проявилось на лице Филиппа, и несложно было заметить, как кончики его ушей, высовывавшие из-под копны волос, алели. Действительно, он долго думал, что бы такое подарить на прощание Феодосии, но каждая идея была негодна: ни одна драгоценность мира не была достойной, чтобы стать подарком для прелестной мисс Бёрр. Правда, Анжелика однажды в насмешку предложила ему посвятить Феодосии стих, и сперва этот вариант счелся им приемлемым, но, перелопатив все свои поэтические альбомы, он убедился в том, что нигде не смог добиться идеального звучания. А разве можно было дарить что-то неидеальное? И он решил не дарить ничего, что было ошибкой: если б он придумал хоть какой-то подарок, он бы не стоял сейчас здесь перед Феодосией с пустыми руками и осознанием собственного промаха — проявленной неблагодарности.
— Анжелика, не называй своего брата безнадежным. Он подает большие надежды, — будто бы между прочим заметила Феодосия, в глубине души желая, чтобы ее слова произвели на него большое впечатление. И они произвели: от смущения Филипп не знал, куда податься. Он знал лишь то, что отныне не пройдет ни дня, чтобы он не прокручивал эти слова в своей голове. Феодосия в свою очередь понимала, что все это лишь приятные мелочи, о которых она даже не вспомнит через час: вообще о Филиппе она вспоминала лишь тогда, когда ей приходили его письма или когда она чувствовала, что его внимание к ней ослабевает. Это был тот вид легкомысленного кокетства, которым грешат юные барышни и который порой сводит с ума своей полуискренностью.
В конце аллеи послышался звучный женский возглас: «Мисс Бёрр! Если вы не поторопитесь, мы опоздаем». Феодосия обернулась, а затем поспешно, обратившись к Гамильтонам, сказала:
— Мне, увы, пора, отец будет недоволен, если я не вернусь домой к обеду, и очень зол, если он узнает, к кому я заезжала. Прошу простить нашу семью за то, что мы стали невольной причиной этого памфлета, — она кивнула своей хорошенькой, убранной головкой в сторону брошенных на скамейке «Обозрений», — я очень сожалею.
— Памфлета? — Анжелика, пошатнулась и принялась теребить пышную шапку жизнерадостной астры. Мисс Гамильтон стало вновь неспокойно: репутация ее семьи была окончательно испорчена, и казалось, ничто не способно ее восстановить.
— Его так называют везде, — Феодосия легким мановением руки вынула из пальцев подруги несчастную астру и заложила между страницами, написанными для оправдания, но ставшими жесточайшим обвинением. — Успокойтесь, — произнесла она, понимая, насколько слово «памфлет» должно было взволновать брата и сестру, — поверьте мне, что, когда эта астра засохнет, слухи улягутся, и всё встанет на свои места. Всё временно и преходяще — и в этом, быть может, главная прелесть нашего многообразного бытия.