Анжелика взяла ленты в руки и обернулась к брату с вопросом:
— И какую из них ты назовешь индиго? — хитрая усмешка проскользнула на ее лице. Филипп не нашел что ответить: его нельзя было убедить в том, что цвет этих лент разный. — Ты невыносим! — Анжелика закатила глаза. — Учит в колледже всякие премудрости, а индиго от кобальтового отличить не может.
— Нас обучают юридическим премудростям, а не женским, — отозвался Филипп, лениво потягиваясь в кресле. Пока он ждал сестру, все его тело затекло, но вставать и расхаживаться он не намеревался, чтобы ей, суетившейся и сновавшей по всей комнате, не мешать. Потягиваясь, он случайно толкнул рукой стоявший сбоку от кресла торшер. Тот, покачнувшись, столкнулся с тяжеловесной золотой рамой зеркала, и в следующее мгновение комната огласилась грохотом и дребезгом. Анжелика от испуга подпрыгнула на месте: ей почудилось, что где-то стреляли. Усталость Филиппа как рукой сняло — он живо вскочил на ноги.
— Боже! Филипп, что ты натворил! — вскричала Анжелика, отбросив в сторону ленты и поняв, что же произошло. Она упала на колени и взяла в руки один из осколков: на его помутненной поверхности отобразилось ее бледное лицо, широко распахнутые глаза, в глубине которых смешивались страх и безумие. В это зеркало смотрелась Катерина Скайлер, смотрелась миссис Гамильтон и все ее сестры, смотрелась сама Анжелика — но никто никогда больше в него не посмотрится. Это был конец какой-то прекрасной, но неосознаваемой эпохи, вехи жизни.
Нечто суеверное пробудилось в Анжелике: сегодня был особенный для нее день, и разбитое зеркало не сулило ничего хорошего. Анжелике думалось, что разбилось не только зеркало, разбился какой-то потусторонний мир, где судьбы нескольких поколений тесно сплетались между собой, и теперь эта связь была нарушена. Анжелика смотрела на свое отражение в осколке, и казалось, будто она одна, будто никого ранее нее не существовало и будто никого не будет существовать после нее. Она была отколота от всей своей семьи, заключенная в этом несчастном осколке, обреченная на одиночество. В ее горле застрял крик о помощи, о том, чтобы ее нашли.
Ее тихо потрясли за плечи. Анжелика оглянулась и увидела перед собой обеспокоенное лицо Филиппа: она настолько погрузилась в свои собственные мысли, что совершенно позабыла о его присутствии. Не отводя глаз, он внимательно всматривался в лицо сестры, которое всего секунду назад хранило на себе печать суеверного ужаса и отрешенности от мира сего. Он вздохнул с облегчением, когда что-то блеснуло в ее глазах и она, на мгновение омертвевшая, вновь ожила, сильно сжав его пальцы.
Сидящими на полу, держащимися за руки обнаружила своих детей Элайза, прибежавшая из соседней комнаты на грохот.
— Вы тоже слышали выстрел? — спросила она, и их напуганные лица показались ей подтверждением ее предположения. Элайза оглядела своих детей, боясь, что раздавшийся выстрел мог как-то повредить их здоровью: за этим материнским заботливым осмотром она не заметила пропавшее со стены зеркало и кучу осколков, раскинутых по полу.
— Мам, это зеркало упало… — начал Филипп, поднимаясь и помогая сестре встать. Его удивило, что мать сравнила грохот с выстрелом, — на его взгляд, это были звуки совершенно непохожие.
— И разбилось, — добавила Анжелика, показав матери осколок зеркала.
— Я прикажу убрать, — спокойно произнесла Элайза, несмотря на то, что у нее возникло нехорошее предчувствие. Что-то неправильное было в том, что падение тяжелой рамы и дребезг стекла прозвучали, как выстрел. Элайза, будучи дочерью генерала и пережив войну, была хорошо знакома со звуками выстрелов и могла запросто определить, из какого орудия стреляли. В упавшем зеркале, в почудившемся звуке таилось всемогущее и всезнающее проведение, и оно предупреждало о беде, безразличной к тому, были ли готовы Гамильтоны в очередной раз пережить ее или нет. И Элайза втайне надеялась, что сможет предотвратить это грядущее несчастье, которое готовилось громом разразиться над их головами, пасть небесной карой на них. — Поторопитесь, — невозмутимо продолжила она, — экипаж уже подъехал, и вас одних ждут.
— Я не могу выбрать ленту для шляпки, мам, — Анжелика протянула ленты маме, и та, ни на секунду не задумавшись, посоветовала:
— Возьми ту, что цвета индиго.
Анжелика понимающе кивнула и быстро принялась завязывать ее элегантным, пышным бантом на свою шелковую миниатюрную шляпку. Усмешка пробежала по губам Филиппа, и, подкравшись к сестре, он прошептал ей на ухо: