— Я же говорил!
***
Филипп заметил, как Феодосия тенью проскользнула мимо него, даже не поздоровавшись. Так несвойственно для нее, столь вежливой и обходительной! Филиппу подумалось, что она его избегала. Его подозрения усилились после того, как он направился к группке щебечущих нью-йоркских девиц, среди которых стояла Феодосия, она, заметив его, не договорив фразу, сразу переметнулась к другому кружку. Когда Филипп, не желая верить происходящему, решил пригласить ее на танец и уже отвесил поклон, она резко убежала и спустя несколько минут танцевала менуэт с другим, смеясь и выслушивая мадригалы. Как же Филипп, который, в конце концов, никого не пригласил и простоял весь менуэт в стороне, никем не видимый, завидовал этому счастливчику, которому довелось танцевать скучнейший танец с приятнейшей девушкой и который, вероятно, даже не осознавал своего счастья! Во вспыльчивом юном Гамильтоне загоралась ненависть к потенциальному сопернику, который даже не мог понять, какой чистейший, ограненный бриллиант находится в его руках. Ведь Филипп знал Феодосию после стольких писем и разговоров, как никто другой; именно он помог ей преодолеть стеснительность, пережить тяжелые времена — он больше всех заслуживал танцевать с ней этот чертов менуэт, он больше всех заслуживал быть рядом с ней, быть любимым ею.
Филипп наблюдал за грациозной и легкой Феодосией: как непринужденно держалась эта девушка, всего лишь несколько лет назад боявшаяся отойти от увитой искусственными цветами стены. Ее гибкий стан, женственную пленительную фигуру облегали, подчеркивая тонкость талии и округлость бедер, летящие ткани. Вырез ее платья был настолько глубок, что балансировал на грани приличного и неприличного, за что на мисс Бёрр косились достопочтенные матроны и их дочери и обращали восхищенные взгляды молодые повесы. Вглядываясь в драпировку тканей, Филипп замечал, как напрягаются ее ноги при реверансах, при шаге. Высокая прическа обнажала длинную шею, на которой с изящной естественностью выступали позвонки. И Филипп нервно сглатывал, представляя, как дотронется до ее тонких пальцев, обоймет за отточенную талию, коснется выступающих позвонков. О, если б она только оказалась в его руках — в руках человека, который ее боготворил!
Действительно, в этом ампирном отрезном платье, с серебряными обручами в неогреческой прическе Феодосия напоминала богиню, и Филипп был готов построить в честь нее храм, принести в жертву ей все, включая самого себя. Было бы величайшей удачей умереть за нее! Он бродил по периметру залы, безотрывно смотря на нее, и в мыслях, как той звездной январской ночью, складывались строчки — оды в ее честь. Почему она не может слышать его мыслей? Почему она не замечает его пламенных взглядов? Почему она убегает от него, как Дафна от Аполлона?
Филипп не знал, как понять ее поведение, и хотел спросить совета у Анжелики, но та со свойственной ей воздушностью, храня на губах искреннюю, по-детски восторженную улыбку, танцевала с Кастисом. Несомненно, она проведет бок о бок с ним весь остаток вечера — у них было множество тем для разговора, начиняя с воспоминаний о минувшем детстве и заканчивая надеждами о светлом будущем, возможно, даже совместном. Она была преисполнена радости, и эта радость была тем ценнее, что в последнее время на Анжелику одно за другим обрушивались различные несчастья. Всего лишь четыре часа назад Филипп видел ее мертвецки бледной, обеспокоенной разбившимся зеркалом, но сейчас, казалось, она и думать забыла о происшествии, полностью поглощенная духом праздника, пытавшаяся запомнить каждую секунду своего первого выхода во взрослый свет, наслаждавшаяся всеми преимуществами взрослой жизни. Ни за что на свете Филипп бы не нарушил экзальтированного состояния сестры; как бы тяжело ему ни было, он не омрачит праздник для нее. Он будет таить в себе свои горести и переживания.
Время от времени Филипп тяжело вздыхал, понурив голову. Он чувствовал себя отвергнутым, непризнанным, и больше всего ему хотелось, чтобы Феодосия наконец прекратила эту жестокую игру, сродни догонялкам. Но как обратить ее внимание на себя? Филипп едва удерживался от того, чтобы не выбежать в центр залы, не выхватить танцующую девушку из круга и не поведать в присутствии всех о своих чувствах, которые были настолько сильны, что, казалось, вот-вот должны вырваться наружу. Будь у него с собой пистолет, он бы на месте либо застрелил своего соперника, либо застрелился сам. Благоговение смешивалось с неотступной злостью: на неведомого партнера Феодосии в танце, на себя, столь несмелого, чтобы признаться ей, на весь несправедливый мир, отчуждавший от него Феодосию.