Но на саму мисс Бёрр Филипп не злился: он признавал за ней полное право не только избегать его, но и испытывать к нему неприязнь. «Вот бы знать наверняка ее чувства, разгадать ее. Уж лучше знать, что она меня ненавидит, чем находиться в мучительном неведении», — рассуждал он, не отрывая глаз от танцующей пары и не замечая ничего более: ни брошенную ему вслед улыбку милой девушкой, ни карточного шулера, обманувшего генерала Скайлера в вист, ни сердящейся на своего простодушного мужа рачительной Катерины, ни очередного спора отца с мистером Бёрром. Жизнь, не касающаяся Феодосии, проходила мимо. «Ненависть ее я смогу перенести, — думал Филипп, следя за тем, как пламя множества свечей бросает золото на ее божественный лик, приобретающий особую одухотворенность в этом сиянии, — но не безразличие».
Если бы только Филипп знал, как корила себя Феодосия в этот момент, как она злилась на саму себя, он бы понял, что она не испытывала к нему ненависти и не была безразлична.
— Мистер Алстон, право, я не понимаю, что вы хотите этим сказать, — скромно потупившись в пол, с извиняющейся улыбкой пролепетала она, выслушав очередной комплимент, граничащий с вульгарностью, от своего партнера. Как ей хотелось, чтобы этот проклятый менуэт поскорее закончился, но скрипки, как назло, чопорно скрипели, точно старые петли дверей. Исподлобья она смотрела, как угрюмая тень Филиппа бродит по выбеленным стенам залы, и Феодосия желала вырваться из холодных, жестко сжимающих ее ладонь рук Джозефа — этого неудавшегося юриста, оказавшегося неспособным даже на то, чтобы закончить колледж, — и вновь, как два года назад в саду Гамильтонов, прикоснуться к теплой и нежной руке Филиппа.
После того прикосновения, ощущения которого она хорошо помнила, Феодосия безумно ждала писем Филиппа и, получив, тотчас же садилась строчить ответ, но письма выходили эмоциональные, сумбурные, и она переписывала их множество раз, чтобы придать им нейтрально-дружественную окраску, чтобы упорядочить мысли. Но если в письменной речи можно добиться идеальной формулировки, запрятать свои чувства за ворохом слов, то в устной достичь подобного невозможно: интонация, жесты, спонтанность будут предательски свидетельствовать о чем-то недоговоренном, о чем-то затаенном. Поэтому, почувствовав в своей душе зарождение какой-то силы, которую она не могла контролировать, Феодосия решила избегать Филиппа, но каждый раз, когда она ускользала от него, общалась не с ним, веяло пустотой.
Без него было пусто: кругом слышались лицемерие и глупости, всюду бродили серые, скучные люди. Ничто не вызывало в ней жизнерадостного ликования, она превращалась в статую с бессменным веселым выражением на лице, она становилась холодным мрамором, однако ей было страшно, что этот холод ощутит Филипп, что это отвернет его от нее. Нет, она не может жертвовать его вниманием для того, чтобы схоронить в себе свои чувства. «Что в них постыдного? — спрашивала она себя, бездумно повторяя механические реверансы и поклоны, шагая нарочито замедленно. — Почему я боюсь ему открыться? Оттого, что он меня отвергнет, я не перестану его любить».
Дрожащим всхлипом скрипки закончили долгий, как адские муки, танец, и Джозеф Алстон отвел девушку на обозначенное ее тонким пальчиком в белоснежной шелковой перчатке место. Он поклонился, но самодовольная его усмешка не ускользнула от внимания Феодосии. «Разумеется, этот неудачник горд собой лишь на том основании, что дочь Аарона Бёрра не отказала ему в танце, сочла его достойным. Как же я низко опустилась, не позволив достойнейшему пригласить меня…» — мысленно ругала себя Феодосия, делая книксен. Ей не следовало танцевать с Алстоном — что он вообще о себе возомнил? — ей не следовало пренебрегать Филиппом. Филипп! Феодосия тревожно огляделась, пытаясь отыскать его в пестрой толпе: где-то смеялись, где-то сплетничали, а где-то вели серьезные разговоры, более уместные в стенах Конгресса, а не частного дома. Где он? В какой компании? Что он подумал о ней? Наверно, счел ее бездумной кокеткой, ветреной девицей. Но она не такая, всем сердцем она предана только ему одному, он единственный властитель ее мыслей, всем своим нутром она обращена к нему — необходимо объясниться перед ним.
— Быть знакомым с вами большая честь для меня, мисс Бёрр, — Алстон вновь взял ее руку и поцеловал ее. Феодосия стерпела и возблагодарила бога за то, что перчатки положены по этикету.
— Очень приятно это слышать, — машинально бросила она, припоминая свой первый детский бал, когда эту фразу она твердила по сто раз на дню, не зная, как следует общаться в свете.