Феодосия, воспользовавшись той временной суматохой, когда объявляют новый танец и гости расхаживают, отыскивая себе пару, вынырнула незаметно из душной, полной людей залы в прохладный вестибюль и, убедившись, что никто из снующих слуг ее не видит, бесшумно приоткрыла дверь и юркнула в сад.
***
Филипп мерно расхаживал по октябрьскому саду, бродя между раскидистыми деревьями, чьи яркие, окрашенные осенью листья прорезали вечернюю мглу. Тревога овладевала им, и каждый его шаг, вызывавший обманчивый шорох опавшей листвы, заставлял его оглянуться в надежде увидеть силуэт Феодосии. Но девушка все не являлась, и Филипп чувствовал, как в его сердце, вырывающемся из груди, образуется и сгущается отчаяние тяжеловесной «черной звездой», о которой не так давно он прочитал в новом сочинении Лапласа. Время не существовало: он не знал, сколько прошло минут или, быть может, часов с тех пор, как он покинул праздничную залу.
Свет от окон дома падал на песчаные насыпные дорожки и рассеивал местами лиловые тени нелепыми оранжевыми пятнами, которые казались Филиппу безобразными. Прислонившись к мощному дереву, вздрогнув от того, как неровная кора ударила его между лопатками, Филипп погрузился в раздумья, из которых даже музыка, доносившаяся гремящими басами из залы, не могла его вывести. «Почему Феодосия не пришла?» — этот вопрос точил его, точно червь сочное зрелое яблоко, готовое сорваться с ветки и удариться оземь. Филипп был уверен, что ответственная Анжелика незамедлительно исполнила его просьбу и передала платок Феодосии и что догадливая Феодосия смогла прочесть это замысловатое послание. Раз она не пришла на встречу, значит, она не хочет его видеть. Он в свою очередь жаждал приватного разговора с ней, который, увы, можно было организовать лишь на редких светских мероприятиях.
Чтобы снять напряжение, Филипп яростно ударил кулаком по дереву, разодрав кожу на костяшках пальцев о жесткую кору. Он устал терпеть игры Феодосии, то дарящей ему знаки благосклонности, то избегавшей его. Он не требовал ее любви и даже не умолял об этом, он просто хотел истины, хотел прояснить, что она чувствует к нему. Является ли он очередным назойливым поклонником в списке ее побед, очередным именем в ее карне, очередным поводом прихвастнуть перед менее популярными подругами? Почему она не может прийти и сказать, что ненавидит и презирает его, что устала от его преследований? Он тотчас бы их прекратил, перестал бы писать ей каждодневные письма, часть которых оставалась без ответа, он бы тут же разлюбил ее или хотя бы постарался забыть о своей любви к ней, он бы перестал игнорировать нью-йоркских девушек, обращающих внимание на него, он бы начал вести себя, как подобает здоровому семнадцатилетнему юноше, дорвавшемуся до взрослой жизни, полной искушений и свободы. Терзаясь неизвестностью, храня надежду на взаимность своих чувств, Филипп Гамильтон был болен, и это болезненное, меланхоличное состояние сохранялось даже тогда, когда однокурсники зазывали его покутить в Нижнем Манхэттене, он отказывался, а они смеялись над ним, не понимая, как можно оставаться верным девушке, которая никогда и не была твоей. Когда его друзья уходили, оставляя его одного в комнате-келье общежития, вместо того, чтобы посвятить время учебе, Филипп предавался мечтаниям, которые далеко не всегда были невинны.
Он приготовился в очередной раз ударить кулаком по дереву, выплеснуть переполнявшее его отчаяние, как вдруг кто-то мягко остановил его, схватив за локоть. Он оглянулся и увидел Феодосию, на чьем очаровательном лице пряталась скромно светлая улыбка. Утонувший в гаме собственных мыслей, Филипп не слышал, как она подошла к нему, а потому сперва не мог осознать, что перед ним стоит мисс Бёрр из плоти и крови, а не готовое исчезнуть в любой момент видение.
— Я искала тебя так долго, — проговорила она, потупив глаза от смущения. Ее рука нежно соскользнула по его предплечью, и в следующее мгновение ее пальцы, облаченные в шелковую перчатку, очутились на тыльной стороне его руки и дотронулись до обитых костяшек. Разодранная кожа болезненно защипала, и Филипп инстинктивно прищурился.