— А я тебя так долго ждал, — выпалил он, замечая, что кончики перчаток Феодосии слегка потемнели: он разодрал костяшки до крови. Девушка чуть приподняла его руку и заботливо осмотрела четыре покрасневших бугорка, на которых проступали небольшие борозды, слабо сочившиеся кровью. Словно бы желая разделить его боль, Феодосия прикоснулась губами к разодранной коже, и Филипп вздохнул с облегчением: боль отступила. Правда, он не мог сказать, какая именно: та ли, что затаилась у основания его пальцев, или та, что давно осаждала его душу. Отстранившись и заправив выбившуюся из прически вьющуюся прядь за ухо, девушка перемотала ему руку тем самым расшитым шелковым платком, подсказавшим ей, где найти Филиппа.
Они всматривались друг другу в глаза, пытаясь прочесть в них то, что боялись сказать. Им казалось, что они думали об одном и том же, чувствовали одно и то же, и слова им были совершенно не нужны. Они стояли настолько близко друг к другу, что Феодосия улавливала горячее порывистое дыхание Филиппа на своем лице, а он ощущал, как поднимается и опускается ее грудь, вызывая в нем желание дотронуться до девушки. Рукава ее новомодного платья едва прикрывали плечи, а длинные шелковые перчатки прятали локоть — именного этого маленького островка обнаженной кожи между рукавом и перчаткой коснулся Филипп пальцами, осязая чувственные мурашки. Феодосия вздрогнула от того, как внезапно тепло его пальцев растеклось по всему ее телу.
— Ты вся продрогла, — пробормотал Филипп, но девушка отчетливо услышала его, — я могу дать тебе свой фрак, — не успела она произнести и слово, как он стремительно расстегнул пуговицы фрака и, буквально сорвав его с себя, водрузил ей на плечи. Сладко-мужественный аромат, круживший ей голову, окутал ее, захватил в свои объятия, сливался с ней самой.
Жилет, подчеркивавший тонкую талию, какая бывает только у молодых людей, регулярно выезжающих верхом, был распахнут, так что Феодосия, упиваясь неловкостью момента, наблюдала, как рубашка касается кожи Филиппа. Несмотря на то, что рубашка вздувалась, подчиняясь дуновениям осеннего ветра, сквозь тонкий батист можно было видеть его стройную, атлетическую фигуру, напоминавшую античные изваяния. Больше всего на свете Феодосии захотелось оказаться в сильных руках Филиппа и покоиться на его груди, и девушка не могла скрыть своего желания:
— Твое объятие согрело бы меня, — в это мгновение она утратила всякий девичий стыд и нисколько не сожалела о вырвавшихся словах. Если бы ей захотелось большего, она попросила бы и о большем без всяких зазрений совести.
Хотя Филипп и зарделся, дважды упрашивать его не пришлось. Он притянул ее к себе за талию, крепко прижимая. Голова Феодосии и ее руки покоились на его груди, она вслушивалась в его волнительное, участившееся сердцебиение, разгадывая очередное сокрытое любовное послание в ритме. Дрожь ее тела передавалась Филиппу, и он понимал, что причиной дрожи является вовсе не холодный осенний ветер. В объятиях Филиппа Феодосия чувствовала себя защищенной: пока он рядом, ничто не грозит ни ее жизни, ни ее чести, ни ее репутации. Доверие, которое она испытывала к нему, было безграничным. Феодосии не хотелось, чтобы это объятие когда-либо кончалось.
Прижимая ее к себе одной рукой, Филипп провел пальцами по фраку, накинутому на плечи, надеясь на то, что, несмотря на плотную ткань, Феодосия ощутит его прикосновение. Девушка подалась вперед, еще крепче прижавшись к нему. «Она моя, она со мной», — иступленно думал Филипп, когда его пальцы добрались до выпирающей цепочки манящих шейных позвонков. Феодосия приподняла голову и, не отрывая глаз, смотрела на его чуть приоткрытый, словно что-то желающий сказать рот. Его губы, такие тонкие и сухие, казались запретным плодом, который хотелось вкусить. Девушка приподнялась на цыпочки и потянулась к ним, повинуясь внезапному, необъяснимому импульсу. Прикрыв глаза, она не видела, как Филипп подается навстречу ей, но ощущала, как он держит ее голову, запустив пальцы в ее мягкие волосы и разрушая прическу. Ветер разметал локоны Феодосии в разные стороны, и они прикрывали сотворяющееся таинство первого, преисполненного юной страсти поцелуя.
Земля уходила у них из-под ног, им казалось, что они оба левитируют высоко-высоко, устремленные к звездам. Ни колониального домика, ни сада, ни колыхавшего волосы и одежды ветра — ничего для них не существовало. Существовали лишь они, но не как две самостоятельные личности, а как единое целое, которое невозможно разделить на части. Упоенные друг другом, они вкушали старое как мир, но каждый раз новое чувство любви, чью печальную сторону они давно уже открыли, но чья радостная сторона была не познана до конца.