Филипп смотрел в дуло направленного на него пистолета и видел в нем зияющую бездну, готовую поглотить его полностью, утащить в небытие, облачить забвением. Звук нажатого спускового крючка, и вырвавшаяся пуля стремительно, пронзая воздух, свистя, полетела прямо на Филиппа. Он не моргнул и глазом, представляя, как сейчас она пронзит его, разрывая плоть. Ранение было неизбежным: бежать, уклоняться уже поздно. Следовало встретить смерть гордо, подставившись под нее грудью, стойко и честно, как это делали солдаты из рассказов дедушки-генерала и отца. И главное, не стрелять самому, не подвести Александра Гамильтона.
Резкая боль пожаром разошлась в правом бедре и, точно комета, огненным хвостом прошлась до левой руки. Ноги подкосились, а тело извело в судорогах. Филипп не сразу мог понять, падает ли он на землю или это она поднимается к нему. Рука непроизвольно дернулась, раздался выстрел. Пистолет Филиппа, дымясь, выпал из его дрожавших пальцев, а в следующую секунду юноша сам ударился о холодную и сырую землю, заволоченную подтаявшим серым снегом — вечным спутником ноябрьской погоды. Этот холод, веявший умиранием и скукой, обездвиживал его, замораживая обескровленные части тела. В голове что-то лихорадочно стучало: то ли кровь приливала к вискам, то ли это был топот подоспевших секундантов и врача, готовых оказать ему первую помощь, водрузить на носилки и отправить в дом его тети Анжелики Скайлер Чёрч, находившийся поблизости через тронутую льдом реку. Филипп попытался открыть глаза, слизывая языком невольно выступившие слезы с сухих губ, соленость смешивалась с металлическим привкусом, и юноша не в силах терпеть ни этот мерзкий вкус надвигающейся смерти, ни жгучую боль по всему телу — пуля прошла навылет, — напоминавшую об его бессилии, поморщился. Едва пошевелив пальцами, он дотронулся ими до бедра, и что-то слизкое, густое растеклось по ним. Окинув себя взглядом, Филипп обнаружил, как прорвана ткань его новых брюк, залитая кровью, как среди ошметков его кожи зияет красно-черная дыра, раздиравшая его плоть, которую, казалось, беспрестанно чья-то невидимая рука поливала кипятком. Немыслимая боль пронзала его насквозь, придавливала, будто бы над ним уже воздвигли надгробный камень. Немой вопль застрял в горле, и Филипп издал странное хрипение, стесняясь своей слабости.
— Я не хочу умирать. Есть тысячи вещей, которые я не сделал. Я не успел превзойти отца, — стиснув зубы, упрямо процеживал Филипп, строго взирая на заботившегося о его ране врача и бледные, сочувствующие лица секундантов, на кончиках чьих ботинок также в лучах восходящего солнца сияли пятна крови. Джорджа Икера нигде не было видно.
Холодный ветер вызвал испарину на лице Филиппа, и ему почудилось, что сама смерть дышит ему в лицо, напевая колыбельную, по-матерински нежным жестом закрывая ему потяжелевшие веки. Изо всех сил юноша пытался скинуть с себя эти манящие оковы, это сулящее спокойствие и отсутствие боли наваждение, но он чувствовал, что не может этому противостоять, слишком привлекательным казался отдых от тяжелого дня, от тревожащей и назойливой раны, который грозил обернуться вечным. «Я не хочу умирать», — прошептал Филипп, когда краски мира поплыли, смешиваясь в яркую вспышку белого света, которая в следующий миг резко погасла. Глаза Филиппа закрылись, и он погрузился в убаюкивающую темноту, в которой время от времени, точно сны, загорались светлые воспоминания о минувшем детстве, проведенном с Анжеликой, и о столь рано оборвавшейся звуком выстрела молодости, посвященной Феодосии.
***
Тусклый оранжевый свет прорезал могильную темноту, точно рычаг, раздвигал отяжелевшие веки Филиппа. Юноша, щурясь, приоткрыл глаза, желая закрыть их рукой от свечи, стоявшей в висевшем у кровати канделябре, но боль, было отступившая во время забытья, вновь дала о себе знать. С трудом повернув голову, Филипп увидел нависшую над ним фигуру, чьи темные кудри практически ниспадали на его подушку. Темно-карие глаза болезненно блестели, и мерцающие слезы скатывались по пухлым щекам, касаясь величавого скайлеровского носа. Сперва Филиппу показалось, что это его сестра стоит на коленях в молитве, склонившись над его кроватью, но в следующее мгновение, заметив глубокие морщины в уголках глаз, крупные поры, он осознал, что это его тетя Анжелика Скайлер Чёрч. Видеть великосветскую образованную даму, привыкшую всегда улыбаться и важно расхаживать в шелках, плачущей, молящейся, в простом домашнем хлопковом платье было необычно. Гордый скайлеровский профиль, очерченный падающими длинными фиолетовыми тенями, был смиренно склонен, покорный судьбе.