— Мэм, где мой отец? — выдавил из себя Филипп: его язык не желал поворачиваться, а губы словно бы сомкнулись, — но миссис Чёрч его услышала и тут же подняла абсолютно спокойное лицо, на котором не осталось и следа от слез.
— Александр уже едет, он должен быть с минуты на минуту, — она поднялась с колен и тут же принялась заботливо хлопотать, поправляя подушку Филиппа и убирая с его лба мокрую тряпку. Обмакнув ее в стоявший на прикроватной тумбочке тазик с холодной водой, женщина любовно вновь наложила ее на лоб племяннику. Видя его вопросительный взгляд, она пояснила: — У тебя жар, и ты бормотал во сне, как если б у тебя был бред. Доктор Хосек посоветовал. Неужели ты не чувствуешь жара и не помнишь видений? — и хотя она волновалась за жизнь своего племянника, ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она всем своим видом показывала Филиппу, что его положение не безнадежно, что он должен продолжать бороться с наступающей смертью.
— Мне кажется, я уже ничего не чувствую и ничего не помню, — промямлил тот, но внезапный спазм в бедре напомнил ему, сжавшему в кулаке простынь, что он еще жив. Боль вихрем, скручивающим внутренности, поднялась по его телу, вынуждая его издавать то хрипы, то стоны. Анжелика Чёрч мигом выбежала из комнаты и вернулась уже с доктором, который измерил участившийся пульс и, тяжело вздохнув и распахнув чемоданчик, дал страдающему юноше вдохнуть закись азота. Боль утихла, словно пес, которому бросили кость.
Филипп благодарно кивнул доктору Хосеку и, с любопытством рассматривая содержимое его чемоданчика, пробормотал:
— Сэр, вы же вылечите меня, верно?
— Обязательно, — кивнул тот, тут же отвернувшись, чтобы молодой человек не заметил, как одинокая слеза, пройдя путь от глаза до подбородка, оставила свой соленый отпечаток на шарфе.
В сопровождении миссис Чёрч Хосек стремительно вышел из комнаты и прошептал ей на ухо: «Произошло заражение крови, мадам. Молитесь за упокой его души, а не за здравие. Он не протянет и сутки». Анжелика побледнела, но в следующую секунду ее красивое лицо было преисполнено суровой решительностью: черные дуги бровей нахмурились, а губы поджались. Тихо, но величественно, как только одна она умела, миссис Чёрч произнесла: «Пока что он жив».
Она вернулась в комнату, где лежал ее племянник, со светлой успокаивающей улыбкой. Сев подле Филиппа, нежно поглаживая его горячую руку, перебирая его черные как смоль кудри, она принялась рассказывать ему забавные истории о членах их семьи: некоторые из них Филиппу были знакомы с детства еще от дедушки и мамы, но другие он слышал впервые. Слушая тетю, опекавшую его до прибытия отца, Филипп радовался тому, что узнавал что-то новое, но сожалел о том, что останутся миллионы фактов, о которых он никогда не узнает.
***
— Филипп! Мой сын! — в комнату ворвался запыхавшийся Александр Гамильтон, чем нарушил царившее умиротворение. Анжелика шикнула на встревоженного зятя, предупреждая его, что рушить предсмертный покой больного не следует, а Филипп попробовал подняться на локтях, чтобы поприветствовать отца, но оказался слишком слаб и упал на подушки. Вглядевшись в задумчиво-печальные глаза Александра, преисполненного опасениями за своего сына, которому он сулил великое будущее и которым гордился больше, чем кем-либо еще из своих детей, Анжелика поняла: он знает, доктор Хосек его предупредил.
Анжелика встала с края кровати и отошла в сторону, уступая место Александру. Тот дотронулся до бледной щеки Филиппа, которая вопреки своему мертвецкому виду была горячей, и судорожно нащупал его пульс на тонкой шее. С затуманенным сознанием Александр едва успевал считать удары. Множество раз Гамильтон видел в лагере и на поле битвы умирающих солдат, становился свидетелем их последних слов и прощального вздоха, но никогда смерть так сильно не пугала его, не стояла, нависнув над ним. Казалось, она замахивается косой, готовая обрушить ее и скосить его сына. «Не бери его, возьми меня», — мысленно повторял Александр, ощущая ужасную вину за то, что позволил Филиппу идти на дуэль, за то, что посоветовал ему не стрелять. Кровь юного Гамильтона была на руках старшего, и с этим несмываемым пятном придется жить. В раскаянии Александр, взяв вспотевшую ладонь сына в свои твердые руки, посмотрел на побеленный потолок, ожидая, что он разверзнется и снизойдут благословляющие, творящие чудо ангелы, в которых он никогда не верил. Но потолок оставался целым. Неспособный сдержать слез, безмолвно извиняющийся, Александр коснулся лбом руки своего сына, и Филипп почувствовал, как обжигающие капли катятся по его пальцам.