Сколько ритмов слилось в доме Скайлеров в один! Казалось, что звуки фортепиано, музыка отгремевших балов, шорох перьев, топот ног, удары часов, шепот предков, грохот военных побед переплетались в единую полифонию — полифонию бытия и истории, полифонию, посвященную славному семейству Скайлеров, в котором мертвые жили бок о бок с живыми, и их сердца, покойные и еще не остывшие, стучали синхронно, образуя биение сердца скромного колониального дома в Олбани, так много значившего для Анжелики.
Девочка неслышными шагами подошла к фортепиано, про себя считая ритм. Она уже определила, что он должен соответствовать размеру трех восьмых, но три восьмые, играемые Филиппом, переходили то в две четверти, то в пять восьмых, то в еще что-то более невразумительное. Хорошо, что его беспорядочной игры не слышит мама, иначе бы Филиппу было бы не избежать дополнительных часов за инструментом, который он пренебрежительно называл «девчачьим». Как любому мальчишке лет одиннадцати, ему нравилось читать приключенческие романы и играть в индейцев, быть благородным дикарем, резвиться в саду, купаясь в лучах солнца, а не сидеть в четырех стенах и разучивать ненавистные этюды.
— Ты опять сбиваешь ритм, — тяжело вздохнула Анжелика почти что над самым ухом брата. Тот вздрогнул, и мелодия прервалась.
— А ты опять подкрадываешься, как призрак в гостевом домике, — Филипп повернулся, и Анжелика заметила тень коварной улыбки на его веснушчатом лице. Девочка знала о привычке брата придумывать всевозможные небылицы злобной шутки ради, а потому решительно настроилась не верить ни единому его слову.
— Там нет призраков, — уверенно покачала Анжелика головой, и черная прядь волос небрежно выпала из-за ее уха.
— То, что ты не знаешь об их существовании, не значит, что их нет, — вздернув нос, мальчик надменно посмотрел на сестру — весь его вид говорил Анжелике, что он действительно знает что-то, и ей вдруг страстно захотелось это что-то узнать. Филипп заметил, что его слова зажгли огонек любопытства в глазах сестры. — Неужели ты ни разу не слышала по ночам печальные завывания?
— Это воет ветер, задувая в щели, — недоверчиво прищурившись, девочка посмотрела на брата: да, она любопытна, но провести ее сложно.
— Я тоже так думал, — проговорил Филипп, — но давече я проходил мимо деревянного крыльца гостевого домика и заметил возле него череп собаки.
— Череп? — с ужасом прошептала Анжелика. Она силилась вспомнить местность возле домика и смутно начинала припоминать, что нечто, напоминающее череп, действительно лежало возле покосившихся ступеней.
— Именно так, — кивнул мальчик, потирая шею, к которой неприятно прилегал жесткий хлопковый воротник, — вой этой умершей собаки раздается по ночам.
— С чего бы умершей собаке выть? — хмыкнула Анжелика, с беспокойством поглядывая в окно, выходившее на гостевой домик. Где-то рядом с его фасадом девочка заметила фигуру матери в прекрасном нежно-голубом платье, которое было соткано будто бы из неба. Миссис Гамильтон обрезала розовый куст, чтобы поставить в столовой благоухающий свежий букет, который будет радовать глаз, привыкший к эстетичной простоте, и пробуждать аппетит во время обеда.
— С того, глупышка, что хозяин ее умер мучительной смертью: индейцы совершили нападение на его дом, который был построен на этом самом месте, и сняли с него скальп, а преданный пес его умер от тоски по хозяину. Однако даже время не смогло излечить его тоски, и, окончив земной путь, живя призраком, он воет, выражая свою бесконечную скуку, — Филипп говорил серьезно, почти что нравоучительно, и на румяных щеках Анжелики замерцали слезы. История показалась ее сентиментальной натуре правдоподобной, и жалость к бедному колонисту и к его верному псу заставила ее нутро содрогнуться. Впечатление, которое рассказ произвел на сестру, показалось недостаточным Филиппу, и, чтобы усилить его, он продолжил: — Лишь в день смерти хозяина пес воссоединяется с ним, а потом возвращается на землю охранять вверенные территории.
— А когда умер хозяин? — спросила Анжелика, размазывая слезы по своему пылающему лицу. Почему с домом Скайлеров связаны такие мрачные легенды? Просторная зала, где стояло фортепиано, перестала казаться девочке светлой. Она вновь взглянула в окно: солнце по-прежнему сияло, заливая невесомым золотом травы, источавшие приторно-сочный аромат. Мама, держа охапку роз, направлялась к дому.
— А я почем знаю? — пожал плечами мальчик и, неуверенно коснувшись клавиш, начал наигрывать простенькую мелодию. Анжелика приземлилась на мягкую тахту и, уткнувшись в бархатную подушку, прислушивалась, как звуки перекатывались, точно упавшие на пол жемчужины разорвавшихся бус, а низкие аккорды вырывались вместе со всхлипами.