— Па, я сделал все, как ты сказал, па. Я не подвел тебя, папа, — его голос дрожал, как будто он ждал, что отец укажет ему на ошибки, которые он допустил и которые стали причинами его болезненного состояния.
— Я знаю, я знаю, — шептал Александр, находясь в какой-то странной лихорадке, в которой он не мог различить ни яви, ни бреда — такую же лихорадку он перенес, когда ему было двенадцать, его мать не смогла защитить его, а теперь он не может защитить своего сына. — Ты все сделал правильно.
— Я держался храбро, па, я целился в воздух, — продолжал Филипп, не веря в то, что безошибочные действия подтолкнули его в объятия смерти.
— Я знаю, я знаю, — исступленно повторял Александр, коря себя. «Ты все сделал правильно, это я ошибся», — думал он, не решаясь произнести эти слова.
Филипп слабо улыбнулся, и в этой улыбке, столь наивной, слегка насмешливой, Александр увидел прощение. Филиппу не хотелось, чтобы отец винил себя в его смерти, чтобы отец знал о его боли, пронзающей тело, как огненная стрела, чтобы отец горевал по нему.
— Все хорошо, па, я буду жить, — соврал он и по-детски отвел глаза, выдавая свою ложь. Его веки устало сомкнулись, и он погрузился в крепкий сон, так и не услышав отцовского «я знаю, я знаю».
Бесшумно Анжелика подошла к сокрушавшемуся Александру, неподвижно стоявшему на коленях у кровати своего сына, и обняла его за плечи. Она слышала, как ускоренно бьется его сердце, и видела по его напряженным пальцам, как сильно он сжимает руку Филиппа, словно желая передать ему всю свою жизненную энергию, лишь бы вырвать из когтей смерти.
— Александр, нельзя сожалеть о содеянном, мы не в силах изменить прошлый выбор, как бы нам этого ни хотелось, — робким, вкрадчивым голосом проговорила она, припоминая, как когда-то давно на зимнем балу отвергла Гамильтона вопреки своим чувствам к нему, чтобы составить счастье сестры. Каждый день на протяжении многих лет она обдумывала свой поступок, представляя, как изменились бы их жизни, прими она другое решение. А потом прекратила это бессмысленное занятие, решив не растрачивать драгоценное, неповторимое время на горечь, сожаления о несбывшемся и наслаждаться прелестями семейной жизни с Джоном Чёрчем. — Ты не можешь продлить его жизнь, но ты можешь постараться сделать последние часы его жизни счастливыми.
— Филипп, мой сын, — горестный всхлип соскользнул с искусанных губ Александра.
— Не тревожь его, пускай поспит. Александр, тебе нужно отдохнуть и поесть после тяжелой дороги, — бережно поддерживая Гамильтона за локоть, Анжелика помогла ему подняться, — в столовой накрыли.
Держась друг за друга, в скорбном полуобъятии они покинули комнату, тихо прикрыв дверь, чтобы не тревожить сон юноши. Скрипя половицами, они медленно добрались до столовой, где Александр, не притронувшись к еде, долго смотрел на обеденный стол, представляя, что через день ровно на этом месте будет стоять гроб с его сыном. Заметив его задумчивость, доктор Хосек, сидевший напротив, отложив газету, сказал:
— Мистер Гамильтон, я сделал все, что было в моих силах.
— Я знаю, я знаю, — покачал головой Александр, не отрывая глаз от гладкой поверхности дорогого дубового стола. Суетившаяся Анжелика распахнула окно, и морозный воздух залетел в столовую, оживляя Гамильтона. Тот резко вскинул голову, точно вынырнув из беспамятства, и, посмотрев на Хосека, поникшим голосом произнес: — Доктор, я в отчаянии!
***
Постукивая и поскрипывая, к дому Чёрчей подъехал экипаж: он ехал очень быстро, и лошади были в мыле. При остановке его изрядно тряхнуло, и стоило ему остановиться, как из него выпрыгнула женщина и побежала к дому, чьи двери, точно по волшебству, распахнулись перед ней.
— Я уже думала, что ты не приедешь, — проговорила Анжелика, прикрывая дверь за Элайзой и ловя небрежно скинутые сестрой, запорошенные снегом шляпку и накидку.
— Я приехала, как только узнала. Александр решил поберечь мой покой и утаил твое письмо о Филиппе, — она бросила раздраженный взгляд в сторону своего мужа, который застыл в ужасе от неожиданного приезда Элайзы в дверях столовой, выходивших в вестибюль. Он был бледен, его величественный, покатый лоб покрылся испариной: больше британских пушек офицер Гамильтон боялся только гнева своей жены, который успел познать в полной мере в тот злосчастный год, когда ему пришлось, оправдываясь, написать памфлет против самого себя. — Если бы не любопытная Анжелика, случайно его нашедшая средь вороха бумаг, я бы никогда не узнала о тяжелом состоянии своего сына! — Элайза всплеснула руками, устремляясь в глубь дома к лестнице. — Где Филипп? — она растерянно озиралась по сторонам, не зная, к какой двери броситься.