Анжелика заботливо взяла встревоженную Элайзу за руку и, поддерживая едва стоявшую на ногах сестру, проводила ее на второй этаж. Когда они дошли до нужной двери, из-за которой не доносилось ни звука, как если бы смерть уже навестила юного Гамильтона, Анжелика коротким кивком указала на нее, и Элайза тихими шагами, чтобы не прервать целебный сон своего сына, зашла. Александр, следовавший все это время за сестрами, прикрыл за ней дверь, оставив в коридоре Анжелику, решившую, что племяннику надо побыть в окружении двух самых близких людей.
— Элайза! — вскрикнул едва слышно Александр, на мгновение ухватившись за кончик ее платья, но миссис Гамильтон не обратила на мужа ни малейшего внимания, упрямо направляясь к изголовью кровати сына. Извинения мужа, осквернившего их любовь, разрушившего их семью, — последнее, что желала слышать Элайза сейчас, когда ее первенец, талантливый юноша, перед которым были открыты все дороги, был готов отправиться в последний путь.
Сев у изголовья, миссис Гамильтон любовно смотрела на своего спящего сына: как много в нем было от отца! Острые, орлиные, гордые черты, выдающийся подбородок, мужественная миловидность — он был любимцем девушек, как и его отец. Что-то болезненное кольнуло в сердце Элайзы. Быть может, и хорошо, что сын ее успеет умереть чистым, неопороченным, что не будет у него шанса повторить позорную судьбу своего отца, совершить те же грехи, что совершил старший Гамильтон, что она не разочаруется в нем, как разочаровалась в собственном муже. Элайза покачала головой, пытаясь отогнать эти неправильные мысли. Она любила бы своего сына без всяких условий, она бы приняла его любым, в какого монстра он бы ни превратился. Нервно Элайза поджала губы и поднесла руку к слишком громко стучащему сердцу, в глубине души она осознавала, она чувствовала, что любит Александра так же, как и Филиппа, — безусловно. Александр стоял на коленях у кровати сына, подле Элайзы, и ей на мгновение захотелось взглянуть на мужа, взять его за руку, но мысль о том, что он невольно оборвал Филиппу жизнь, останавливала ее.
Черные кудри были единственным, что Филипп унаследовал от Элайзы. Ни ее мягкость, ни ее преданность, ни ее великодушие никогда не проявлялись в характере юного Гамильтона, такого же упрямого, амбициозного и вспыльчивого, как его отец. И эти черные кудри траурным облачением ниспадали на его мертвенно-бледный лоб. Элайза осторожно убрала их и прикоснулась губами ко лбу сына. Холод, как у промерзлой ноябрьской земли, застыл на ее губах. «Анжелика писала, что у него жар», — подумалось Элайзе, и она вздрогнула, готовая разойтись в рыданиях.
— Как тепло, — прошептал Филипп. Боль, было утихнувшая, вновь начала надламывать тело, не давая и пальцем пошевельнуть, чтобы дотронуться до руки матери. Мама была здесь, и этого было достаточно, чтобы терпеливо переносить адский огонь, опалявший правое бедро и левую руку. С трудом, как если бы он сталкивал тяжелый валун, юноша разлепил веки. Сияющее лицо матери предстало его взгляду.
Элайза улыбалась, и Филиппу казалось, что полыхающее пламя постепенно угасает, что в смерти нет ничего страшного, что, быть может, это есть величайшее избавление от страдальческой жизни. Но разве он страдал? Нет, он был счастлив, но проклятая пуля, пущенная Джорджем Икером, вмиг отняла возможность всякого счастья. Так что же хорошего в смерти? «Почему она улыбается? — задался вопросом Филипп и тут же нашел ответ: — Она боится за меня, она оплакивает меня, но скрывает и свой страх, и свое горе, она пытается продлить мое счастье». Филипп перевел взгляд на отца, он справлялся гораздо хуже. Сгорбленный, с воспаленными глазами, ворчливым шепотом проклинавший судьбу и самого себя, он был сломлен. Среди его рыжих волос начали пробиваться тонкие серебряные нити.
— Мам, прости, что я забыл обо всем, чему ты меня учила. Мне следовало не реагировать на оскорбления Икера, мне следовало подставить вторую щеку и не держать на него зла, — в слабом голосе слышались хриплые нотки, что-то невидимое наступало на горло Филиппу. Элайза взяла сына за руку и умиленно покачала головой, не давая подступающим слезам соскользнуть из уголков глаз. В тонких, мягких пальцах еще обитало тепло, борясь с наступающим холодом, и Элайзе хотелось всячески поддержать эту борьбу, помочь Филиппу выжить. Она грела его пальцы своими руками, дышала на них, покрывала их горячими поцелуями, не позволяя холоду одержать верх. — А помнишь, — Филипп посмотрел в карие, еще более потемневшие от горечи глаза матери, — ты учила играть меня на фортепиано.