Не дожидаясь рыданий жены, Александр крепко прижал ее к себе, и у нее не было сил противиться. Разрывающемуся от скорби сердцу сопутствовал скрип дверных петель и половиц: в комнату вбежала Анжелика, ее уверенные руки подхватили сестру.
— Я отдам все распоряжения. Организацию беру на себя, — сказала делячески не утратившая самообладания миссис Чёрч, но Гамильтоны не поняли ее слов.
Глава 6. Первый, не единственный
Заволоченное тучами небо, готовое разразиться пробирающим до костей, ледяным, как прикосновение смерти, дождем, будто бы падало, окружая повсеместным мраком. Казалось, даже в воздухе проявлялось странное, мистическое, темно-фиолетовое свечение. Ветер выл, сгибая скрипящие слабые деревца и разнося плач облаченной в черное толпы по кладбищу. Дамы, ежась от холода, кутались в теплые, траурные, заплаканные шали; мужчины, запахнув рединготы, судорожно перебирали поля снятых в знак уважения шляп. Лишь два могильщика, орудовавшие лопатами и обрушавшие тяжелые комья земли на дубовый, добротно сделанный гроб, не чувствовали жгучего холода и сбросили свои рабочие куртки на необтесанные брусья еще не отбывших похоронных дрог.
Соболезнования давно уже затихли, тишина и молчание прерывались едва слышимым шепотом, звучными рыданиями да грохотом падавших комьев. Постепенно эта темная земляная завеса опускалась на гроб, скрывая за собой тайны перехода в лучший мир, загадки человеческого небытия, разграничивая мир живых и мир мертвых. Дубовый гроб, словно поглощаемый библейским Левиафаном, переставал существовать. Перед взглядом скорбящей толпы близких и друзей представала бездна, вид которой и внушал почтение, и отпугивал. Смерть напоминала каждому о своем существовании, об уготованной для каждого неизбежной неизвестности.
Неизвестность манила, звала, и Александр с потупленным взором подошел к могиле. Он неуверенно ступал, ощущая, как земля проминается под его ногами, словно намереваясь его поглотить вслед за телом его первенца. Ветер усиливался, хватался за полы редингота Гамильтона, подталкивая горюющего отца к могиле, и Александр, внимая порывам ветра, послушно шел. Мистер Гамильтон почти не узнавал, где он находился, не видел людей вокруг себя. Он лишь знал, что умер его первенец — его гордость, его уверенность в завтрашнем дне, его надежда, — и он двигался ему навстречу, доверяясь чутью ветра-поводыря.
— Мистер Гамильтон, осторожно! — крикнул кто-то, но Александр, погруженный в лучезарные воспоминания, не сопоставимые никак с ужасом происходящего, не слышал. Он стоял у самого края: один шаг, и он бы упал в яму. Чья-то заботливая, твердая рука остановила его.
Несколько комьев земли из-под его ботинок обвалились на гроб. Он погребал собственного сына, он убил собственного сына! Из груди Александра вырвался отчаянный хрип, совесть и сожаления душили его. Филипп проявил скайлеровское великодушие, простив отца за невразумительный совет, но Александр не умел прощать и не мог простить самого себя.
— Филипп, мой сын, мое наследие… — сказал он черной, разверстой под ногами бездне. Глухая и немая бездна не отвечала. Тишина оглушила Александра, могильная темнота окутала его затуманенный взгляд, и дезориентированный, он задрожал. Ноги не слушались, но шли; руки точно бы превратились в крылья, мгновенное ощущение парения и полета. «Неужели моя душа покинула тело?» — задался вопросом Александр. Всего лишь неделю назад этот вопрос ни за что бы не пришел ему в голову.
— Он падает! — встревоженный крик из толпы не донесся до Александра. Лишь когда его подхватили и приподняли две пары крепких мужских рук, он очнулся от своих мыслей и тревожно поглядел по сторонам, удивляясь, что он еще жив.
— Я должен был умереть, — сказал он охрипшим голосом, выдавливая из себя каждое слово. Двое близких друзей доктор Хосек и Джон Чёрч, заставшие последние часы жизни Филиппа, с заботливым трепетом внимали несчастному отцу, как внемлют ребенку, произносящему первые слова. — Мне отведено мало времени, оно иссякает. Я скоро умру, — посетившее Гамильтона откровение не пугало его, не страшило. В его тоне звучали смирение и принятие. Став свидетелем смерти сына, он в предвкушении ждал свою собственную, он знал, что ее костлявая рука уже тянется к нему.
Доктор Хосек и мистер Чёрч, поддерживая убитого, сокрушенного горем Гамильтона, безмолвно отвели его к жене, надеясь, что Элайза сможет его приободрить. Но миссис Гамильтон даже не хотела замечать своего мужа, с прощальной тоской смотря, как слой земли на гробе ее сына увеличивается, все больше отдаляя юного Филиппа от семьи и друзей. «Он учил его неправильно, неправильно. Разве могут быть мысли ценнее человеческой жизни? Разве стоили его рукописи дороже жизни нашего сына?» — эта мысль точила Элайзу, опиравшуюся на плечо миссис Чёрч, которая нежно перебирала волосы своей сестры, спутанные ветром.