«Я и в могиле, и с тобой. Я часть тебя, помнишь?» — в голосе слышались братская любовь и забота. Казалось, что стоит протянуть руку, и ее подхватит Филипп. Анжелика вытянула руку вперед, но никто ее не взял. Лишь тяжелая капля дождя превратилась в маленькую лужицу в срединном углублении ладони.
— Это всего лишь голос в моей голове, — пролепетала Анжелика. — Странная фантазия, не более! — девушка вышла из-под ветвей деревьев под дождь, и холодные капли оросили ее лицо, даруя свежесть в мыслях и смывая временное помутнение рассудка.
«Ты привыкнешь», — такой тон в голосе у Филиппа был, когда он улыбался.
— Прочь! Прочь! Не хочу это слышать! Прочь! — Анжелика отчаянно мотала головой, обхватив ее руками. Как бы ей ни хотелось слышать Филиппа, видеть его, прикасаться к нему, она понимала, что невозможно воскресить ее брата, что он мертв, что он может существовать только в ее воспоминаниях, а этот голос является ни чем иным, как выдумкой, мешающей воспринимать реальность, видением, которое надо гнать прочь, чтобы не сойти с ума, чтобы продолжать жить, чтобы оправдать ожидания семьи, которые не успел оправдать Филипп.
Голос утих, лица родственников и друзей вновь появились, но некий страх возвращения этого забвенного состояния, способности воспринимать мертвых и не видеть живых поселился в Анжелике. Напуганная мисс Гамильтон, увязая по щиколотку в кладбищенской грязи, вскормленной разошедшимся дождем, подошла к матери и, прижавшись пухловатой, разгоряченной щекой к ее холодной, перенесшей много слез щеке, обняв за содрогающиеся хрупкие плечи, проворковала: «Мамочка, Филипп все равно с нами, просто его нет рядом».
Погруженные в скорбь и траур, Гамильтоны и их близкое окружение не могли заметить мрачную, тонкую фигуру, скрывающуюся за сухим ветвистым кустарником. Эта фигура не находила себе покоя и постоянно тяжело вздыхала; можно было подумать, что ее дыхание обращается в крепкий, пронизывающий ветер. В длинной черной накидке, с величественной осанкой и исходившим от нее холодом она напоминала саму смерть. Она не подходила к толпе, не высказывала соболезнований, не выдавала своего присутствия, оставаясь в стороне, пряча свое бледное, изможденное лицо под тройным слоем вуали. Ей нельзя было здесь находиться: вряд ли бы для старших Гамильтонов она была желанной гостьей — но она не могла не прийти, не сопроводить Филиппа в последний путь.
С момента соприкосновения их рук в саду Феодосия Бёрр знала, что ей предначертано стать спутницей жизни Филиппа Гамильтона, и Феодосия исполняла эту роль, пока роковая пуля Икера не вонзилась в тело Филиппа, оборвав его жизнь. Ее встречи с Филиппом были минутны, случайны — счастьем было подарить ему поцелуй, укрывшись средь колонн бальной залы, или взглянуть на него неистово-нежно, столкнувшись где-нибудь на улицах Нью-Йорка. Письма составляли их единственную радость: через тонкую вязь каллиграфических букв, через следы слез умиления на бумаге, через тонкий ее аромат, через вложенные засушенные цветы говорили влюбленные сердца. Опасаясь того, что отец прознает о ее отношениях с юным Гамильтоном, Феодосия писала послания под покровом ночи при свете звезд, боясь, что зажженная свеча привлечет ненужное внимание. Мера предосторожности не помогла, одно из писем Филиппа было перехвачено строгим Аароном Бёрром, который незамедлительно прочитал своей дочери лекцию о нравственности и запретил общение с Филиппом. Ответом на этот запрет стало напоминание о том, что мистер Бёрр не читал подобных наставлений ее матери Феодосии Бартоу Превост, когда она изменяла своему мужу, британскому офицеру, с ним, и последующее двухнедельное молчание Феодосии. Упрямство и умение ждать она в полной мере унаследовала от своего отца и даже превзошла его в этом искусстве, поэтому Аарону Бёрру пришлось пойти на уступки: несмотря на то, что он не одобрял отношений его дочери с Филиппом, он больше им не препятствовал, лишь время от времени предупреждая ее, что подобное поведение может создать ей неблаговидную репутацию. Феодосия, впрочем, всегда была осторожна и вполне понимала, почему отец не одобряет этих отношений. Новоиспеченный вице-президент Бёрр надеялся, что благодаря своему новому положению сможет найти для дочери более удачную партию, чем Филипп Гамильтон, чья семья была не особо богатой и утратила свое политическое влияние.