Феодосия вглядывалась в отчаянные и горестные лица присутствовавших на похоронах. В этой ужасающей толпе было много молодых девушек — ровесниц Феодосии, и она смутно догадывалась, что их могло связывать с Филиппом. В нем сочетались красивая внешность и ум, что придавало ему несравненного очарования. Он был прирожденным завоевателем и мог покорить любую девушку, с легкостью добиваясь того, что иные молодые люди заполучают с огромным трудом. Феодосия знала о его похождениях, осознавала, что была не единственной, к кому его влекло. Она не ревновала его, потому что понимала причины: Феодосия, блюдя честь, была строга с ним при встречах и не позволяла заходить слишком далеко: никогда его пальцы не дотрагивались до шнуровки ее корсета, никогда не переходили границу, обозначенную подвязками. Филипп изнывал и томился, жаждая ее и находя утешение в других. Бывало, он молил ее, стоя на коленях и целуя подол ее платья, обвинял ее в том, что она ускоряет его падение, страстно шептал слова, подталкивавшие ее в его объятия, но Феодосия оставалась неизменно неприступной. Несмотря на ее холодность, которая отпугивала многих просителей руки дочери вице-президента, Филипп искал ее общества, всегда возвращался к ней. Она была единственной, кого он любил и на ком был намерен жениться во что бы то ни стало, невзирая на неодобрение родителей. Феодосия смотрела на то, как могильщики кладут запачканные инструменты на дроги и накидывают рваные куртки на свои напряженные плечи, а траурная толпа подносит цветы к могиле того, с кем она планировала побег.
Феодосия ни за что бы не поддалась на мольбы Филиппа до брака, если бы не сила обстоятельств, вынудившая ее сдаться. В ночь перед дуэлью он явился весь бледный, напуганный. Не произнося ни слова любви, он, сжав ее тонкие руки, просил у нее прощения за то, что подверг свою жизнь опасности, за то, что бывал в Нижнем Манхэттене, за то, что порой намеренно терзал ее. Его слова обезоружили Феодосию, она смягчилась и, подумав, что, может быть, этот прелестный юноша завтра умрет, так и не получив желанного, не познав настоящей любви, притянула его к себе и положила его руку на пуговицы платья.
Ветер разбушевался, видимо, мечтая превратиться в ураган; ливень, точно плеткой, хлестал по щекам и смешивался со слезами. Феодосия ждала, когда похоронная процессия уйдет, но отдельные люди продолжали, как завороженные, стоять над свежей могилой. Девушка поправила пелерину, чтобы не простудиться, но ничто не могло согреть ее лучше, чем воспоминания о той ночи. В каждом ее движении в ту ночь выражалась благодарность Филиппу за то, что он сделал ее жизнь полной и насыщенной, за то, что он научил ее быть настоящей, не замыкаться в себе. Между ними стерлись последние преграды, это было настоящее единение душ, которое оставило след не только в памяти, но и на теле. Его горячие поцелуи и обволакивающие теплом прикосновения Феодосия продолжала чувствовать даже сейчас. Филипп был нежным и страстным, иными словами, умелым, а потому одно воспоминание о той ночи будоражило и отдавалось отголосками блаженства. Они даровали друг другу «маленькую смерть» для того, чтобы встретить настоящую без упреков, без обвинений в том, что она пришла слишком рано, не дав даже шанса пожить. О, они жили! Они жили, потому что любили.
Озябшая мисс Бёрр подошла к покинутой могиле, толпа ушла. Как скоро они забудут о смерти Филиппа Гамильтона? Как скоро надгробный холм зарастет сорняками? Как скоро на могилу перестанут приносить свежесрезанные цветы?
— Пока моя любовь к тебе не гаснет, Филипп, — произнесла Феодосия, вынимая из кармана срезанный цветок пышной красной астры и аккуратно кладя его на образовавшуюся на могиле горку цветов. — Но я боюсь, что свет ее слабеет и подступает тьма. Твои стихи отзвенели, твой устремленный взгляд потерял ориентиры, но память о тебе жива, я слышу сказанные тобой в ту ночь заветы. Ты говорил: «Улыбнись, Фео, улыбнись, когда встретишь судьбу. Раз изменить ее невозможно, так зачем же горевать?» Насмешливо так говорил! Видимо, судьба уготовила так, что я для тебя первая, единственная, ты же для меня первый, не единственный. Я улыбнусь судьбе, как ты хотел, — ее губы, обожженные слезами, растянулись в улыбке, — я продолжу жить за нас двоих, я не побоюсь тьмы. Кто бы ни стал моим мужем, знай, я тебя выбрала, и каждый раз я буду выбирать тебя, хотя выбор мой ничего уже не изменит. Видит Бог, я пыталась противиться судьбе, я сделала все, что могла, чтобы спасти тебя!
В тот день, когда Филипп вызвал Джорджа Икера на дуэль в театре, Феодосия сидела в соседней ложе. Незамеченная Филиппом, который был слишком вовлечен в перепалку с Икером, она слышала каждое слово их брани, она видела хладнокровие Икера и горячность юного Гамильтона, она не могла вмешаться и лишь молилась, чтобы Филипп не потребовал сатисфакции. Когда перчатка была брошена, Феодосия, не досмотрев до конца спектакль, ринулась домой предупредить мистера Бёрра о намерениях юного Гамильтона, чтобы тот помог ей предотвратить кровавую трагедию.