— Отец! — воскликнула она, вбежав в его кабинет. Встревоженный Бёрр оторвался от бумаг и посмотрел на дочь, которую трясло, как в лихорадке. В его глазах застыл немой вопрос. — Филипп Гамильтон… Филипп Гамильтон… — сбитое быстрым бегом и волнением дыхание мешало ей говорить.
— Что сделал этот подлец? — сурово произнес Аарон Бёрр, напоминавший всем своим грозным видом судью на Салемском процессе.
— Вызвал на дуэль Джорджа Икера, — выпалила Феодосия, с надеждой глядя на отца. — Папа, мы должны что-то сделать, как-то помешать. Если что-то случится с Филиппом, это будет на нашей совести, папа. Мы будем виноваты в его смерти, ведь это под твоим влиянием Икер произнес речь, уничижительную в отношении мистера Гамильтона. Это стало поводом для дуэли!
— Какое мне дело до того, кого юный Гамильтон вызывает на дуэли! — пробормотал Бёрр, возвращаясь к разбору всевозможных счетов. — Ты знаешь, он не может отозвать свой вызов. Мы бессильны чем-либо ему помочь.
— Можно было бы, по крайней мере, предупредить мистера Гамильтона, — взмолилась Феодосия, заламывая руки. Она вся дрожала и была готова в любой момент упасть перед столь немилосердным отцом на колени. — Мне кажется, Филипп намерен скрыть факт дуэли от своей семьи. Как христиане, мы не можем этого допустить.
— Не суй свой нос в семейные проблемы Гамильтонов — замараешься, — с мрачной усмешкой, развеселившись собственной шуткой, проговорил Аарон Бёрр.
— Папа, ты знаешь, как сильно я люблю Филиппа! — заверещала Феодосия, схватив отца за руку. Аарон Бёрр вздрогнул от ее слов: ему не нравилось, как его дочь беспечно, общаясь с юным Гамильтоном, жонглировала своей репутацией, нарушала грандиозные планы Бёрра относительно ее будущего — он тяжело вздохнул, зная, что не может контролировать собственную дочь. — Я буду очень-очень-очень несчастна, папа, если с ним что-то случится, — Феодосия упрашивала, как маленький ребенок, с наивным детским выражением на лице. Аарон посмотрел в карие, мерцающие глаза дочери, полные отчаяния и сердечной муки. Ее растерянность, ее просьба о помощи растрогали закоренелого, бессердечного политика, и на мгновение ему стало жаль юного Филиппа, который обещал однажды занять место своего отца, возглавить партию федералистов и, возможно, разрушить все то, что сейчас вместе с Джефферсоном и остальными демократами-республиканцами создавал Бёрр.
— Смерть Филиппа могла бы окончательно вывести Гамильтона из политической игры, — пробормотал про себя Аарон Бёрр, но, схватив шляпу и редингот, вслух сказал: — Фео, прикажи подготовить экипаж. Я еду к мистеру Гамильтону.
Феодосия, не веря своим ушам, захлопала в ладоши, благодарно поцеловала отца в щетинистую щеку и умчалась отдавать приказание. Тогда ей казалось, что он спасла жизнь Филиппу, но сейчас, стоя у его могилы, она понимала, что ей удалось лишь выиграть для него шанс выжить. В итоге судьба расставила всё по-своему. Феодосия не знала, о чем говорили отец и мистер Гамильтон, но отчетливо понимала лишь одно: непримиримые враги объединили свои усилия для того, чтобы предостеречь юного Гамильтона от опасности. Несмотря на то, что их усилий не хватило, несмотря на то, что Аарон не смог убедить Александра в неправильности тактики выстрела в воздух, а выстрел в воздух не воззвал Джорджа Икера к совести, несмотря на то, что Бёрр и Гамильтон не смогли победить судьбу, Феодосия надеялась, что это заложит фундамент для примирения двух семейств.
— Надеюсь, что смерть твоя не была напрасной, Филипп, — Феодосия печально в последний раз оглядела могилу. Она пообещала себе, что больше никогда не вернется к этой обители уныния и скорби, потому что жизнь должна продолжаться и нельзя застывать среди образов счастливого прошлого. — Так уж получается, что мы смертны, одна любовь наша, Филипп, бессмертна! — прикоснувшись губами к черной сырой земле, словно даруя своему возлюбленному последний поцелуй, Феодосия удалилась без оглядки прочь. Ее темная фигура слилась со стеной колотящего по земле и вздымающего лужи ливня.
***
Уставшая, валившаяся с ног Феодосия вернулась домой, и, к ее удивлению, никто из домочадцев не побежал встречать обожаемую мисс Бёрр, никто не помог ей выйти из экипажа, никто не взял из ее рук промокшую накидку и шляпку с вуалью, никто не приготовил ей горячего чаю. Феодосия, как подобает любой особе аристократичного происхождения, привыкшей к уюту и традициям, нахмурилась, строго озираясь по сторонам. Дом был тих, как если бы в нем никого не было: ни слуг, суетящихся между кухней и столовой, ни отца, шелестящего счетами и письмами кредиторов в кабинете. Только тикающие стрелки настенных часов указывали на то, что жизнь не стоит на месте, продолжает течь.