— Неудавшимся адвокатишкой — это вы верно подметили. Те трудные времена были по-своему хороши. Если бы я сразу занялся плантациями, я бы никогда не встретил вас, мисс Бёрр, — Феодосия покраснела от разгоравшейся внутри ярости, но мистер Алстон, несомненно, счел ее рдеющие щеки выказыванием скромности и польщенности. «Лучше бы так оно и было», — подумалось Феодосии. — А так, вы станете хозяйкой более двадцати тысяч акров земли: из них четыре с половиной тысячи акров — раскидистые плантации, остальное — зеленые луга, угодья и полные сладких фруктов сады. Представьте себе эту цифру, представьте себе эти площади, мисс Бёрр. Помещается ли это в вашем воображении? — в этом риторическом вопросе Феодосия уловила не только тень хвастовства, но и насмешку над финансовым положением Бёрров, которое из-за любви Аарона жить на широкую ногу сложно было назвать благополучным и стабильным. — Вы будете жить на солнечном юге, а не в этом промерзлом Нью-Йорке, где так легко заболеть. А какое там общество, мисс Бёрр! Вне всяких сомнений, они полюбят вас. Южане очень дружелюбны по своей натуре, — он говорил, не умолкая, рисуя радужные картинки, но ни одна из них не прельщала Феодосию. — Отчего вы недовольны, мисс Бёрр? Вы сердитесь? — он посмотрел на ее каменное, лишенное каких-либо эмоций лицо. — Впрочем, почитайте брачный контракт, мисс Бёрр, узнайте, какой рай вам уготован в Южной Каролине, — он протянул ей бумаги, лежавшие на столе, и она неторопливо, механически их взяла, потупив взор в пол.
— Я в трауре, мистер Алстон, — почти шепотом произнесла она робко. Сидевший с ней рядом мистер Бёрр нервно дернулся, порываясь что-то сказать, и девушке мнилось, будто она сидела на вершине вулкана, готового изрыгнуть лаву.
— Мои соболезнования! — поклонился Джозеф, вставая с кресла и пытаясь вспомнить прочитанные сегодня газеты. — Кажется, в «Нью-Йорк Пост» был некролог Филиппу Гамильтону. Наверняка он был вашим близким другом, — мягкое лицо Алстона приобрело торжественную серьезность.
— Вы даже не представляете, насколько! — вздохнула Феодосия, заламывая руки. Она дразнила Джозефа, пыталась намекнуть ему, что близость ее с Филиппом перешла за пределы приличного, но тот был уперт, как вол, и не желал ни понимать ее намеков, ни отказываться от своего намерения жениться. Аарон Бёрр заметил недосказанность в словах дочери и, перепугавшись, грозно глянул на нее.
— Мне очень жаль, мисс Бёрр, что вы потеряли одного из ваших многочисленных преданных поклонников. Но вы приобрели меня, двадцать тысяч акров и все, что указано в контракте. Надеюсь, наше супружество и совместная жизнь в Южной Каролине скрасят ваше горе. Обещаю, что, пока мое сердце бьется, оно будет биться рядом с вашим, — мистер Алстон учтиво поклонился и запечатлел нежный поцелуй на руке своей невесты, одновременно надевая помолвочное кольцо на ее тонкий пальчик. — А теперь прощайте, — он накинул на голову шляпу и направился к двери. — На ваше прекрасное, счастливое личико, мисс Бёрр, я успею наглядеться в течение нашего долгого супружества, — Алстон оглянулся на угрюмую Феодосию и ободрительно ей улыбнулся. — Сейчас же меня ждут срочные дела в Нью-Йорке. Хорошего вечера! — отвесив очередной поклон, он скрылся за дверью, и несколько минут еще доносились до чуткого уха Феодосии его комплименты горничным, такие же изысканные, исполненные дендизма, как те, что он говорил ей в кабинете.
Аарон Бёрр, улыбаясь, сделал затяжку и пустил колечко дыма, с любовной заботой смотря на нервничающую, помрачневшую дочь, просматривающую страницы брачного контракта и то и дело переводящую взгляд на блистающее на пальце дорогое кольцо.
— Хороших молодых людей я вижу сразу, Фео, — проговорил Бёрр, завалив ноги на маленький стол, так что горевшая свеча слегка начала подпалять его ботинки. — Я ведь заметил его еще адвокатишкой, такой пробивной малый, помнишь? — Феодосия кивнула.
— Хороший для тебя значит богатый, папа? — спросила Феодосия, поднимая на отца смиренный, но сквозивший разочарованием взгляд. — По этим условиям, — она бросила листы контракта ему на колени, — кажется, что ты меня продаешь.
Аарон Бёрр изменился в лице, присутствовавшее доселе добродушие мигом стерлось. Если бы не умиротворявшая его трубка, которой, однако, он предпочел бы длинную сигару, он бы рассвирепел — в этом Феодосия была уверена.
— Я хочу, чтобы моя девочка жила в комфорте с надежным человеком, чтобы она ни в чем себе не отказывала, чтобы она была уверена в завтрашнем дне, — методично, смакуя каждое слово, проговорил он и потрепал темные кудри дочери, на чьем лице отобразился отпечаток унылой обреченности и безнадежности.