Дверь притворилась, послышались легкие, воздушные шаги, дыхнул ветер, разнося тонкий розовый аромат. Если б Анжелика не ожидала прихода мамы, она бы подумала, что очередной призрак дома Скайлеров решил навестить скучающих детей в полупустом обеденном доме, когда взрослые разъезжаются по важным делам. Анжелика приподнялась с тахты и бросилась к миссис Гамильтон, протягивая руки, чтобы взять часть цветов.
— Осторожнее, не уколись, — предупредила Элайза, передавая розы дочери. Получив их, Анжелика носом уткнулась в свежие, яркие, еще не выцветшие от безжалостно палящего солнца бутоны, слегка сминая лепестки. Миссис Гамильтон посмотрела на раскрасневшееся лицо дочери, и какое-то странное волнение промелькнуло в чутком материнском сердце. — Почему ты плакала?
— Я? — Анжелика быстро захлопала глазами, прогоняя еще не сошедший туман слез. — Филипп рассказал грустную легенду о гостевом домике, — за матерью девочка последовала в столовую, чтобы расставить цветы по красивым стеклянным вазам, отбрасывавшим маленькие радуги на поверхность белой скатерти.
— Легенду о гостевом домике? — Элайза силилась припомнить, какие истории в детстве о скайлеровской усадьбе рассказывали ей сестры и братья, но все это казалось таким далеким, заволоченным дымкой, отделившей светлое радостное детство и взрослую жизнь, хоть и счастливую, но не лишенную мелких проблем.
— Про индейцев и про собаку, — девочка, рассортировывая цветы по букетам, кратко пересказала маме историю. Миссис Гамильтон рассмеялась, как если бы сама была ребенком, и обычно бледные ее щеки стали похожими на нежные лепестки роз, слегка подернутых алым цветом. Она потрепала черные кудри дочери и воскликнула:
— Ах, Филипп! Ах, выдумщик! На этой территории никогда не было колониальных поселенцев до Скайлеров, тебе следует это знать, Анжелика, а не верить россказням брата.
— Просто я умею быть убедительным, — за сортировкой цветов ни Элайза, ни Анжелика не заметили, как прервался стремительно летящий этюд, и подпрыгнули на месте, когда стоявший на пороге столовой Филипп, чьи волосы были растрепаны и напоминали воронье гнездо и чья рубашка была, по какой-то непонятной причине, не заправлена в штаны, разразился заливистым смехом, переводя лучистый озорной взгляд с матери на сестру: первая смотрела в ответ взыскательно, вторая — с нескрытой злобой: Филиппу снова удалось ее надуть!
— Ты выучил урок? — спросила Элайза. — После обеда буду спрашивать.
— Конечно! — весело отозвался он. — Ми, соль, си бемоль причиняют пальцам боль, — Филипп усмехнулся, пошевелив в воздухе пальцами, будто бы играя на фортепиано, и тут же скрылся за дверным косяком, прежде чем мать успела дать ему новое поручение.
— Анжелика, твоя очередь упражняться, — миссис Гамильтон посмотрела на дочь: несомненно, эта девочка станет великосветской блистательной дамой, притом такой же известной, как и ее тетя, в честь которой она названа.
— Но розы… — пролепетала она, не желая оставлять маму наедине с бытовой задачей.
— Я их разберу, побегáй, — Элайза улыбнулась, наблюдая за тем, как дочь вприпрыжку устремилась к фортепиано: несмотря на то, что Анжелика была младше Филиппа и занималась меньше его, музыка давалась ей проще. Она всегда играла с чувством, без пометок в нотах зная, где убавить звук, а где прибавить. Пальцы ее с легкостью нажимали на клавиши, и не было неприятного стука и дребезжания; локти словно бы порхали, поэтому девочка вовсе не уставала и могла играть очень долго. Анжелике удавалось осиливать более сложные пьесы, нежели ее брату, и она не прочь была похвастаться своим умением перед родственниками за ужином. Усевшись за фортепиано, Анжелика слегка прикрыла глаза и, представив, что уже наступили сумерки, а члены семьи, заняв места в креслах и на диванах, слушают ее, вслепую коснулась нужной клавиши. Чистый звук протянулся умиротворением по зале.
***
Ленивый закат окрашивал залу в оранжевый цвет, роняя блики на лакированное фортепиано, золотые рамы картин и подсвечники, волосы собравшихся вместе Скайлеров и Гамильтонов. Анжелика небрежно наигрывала простенькую мелодию собственного сочинения, напоминавшую колониальные песни своим светлым унынием; Элайза и Катерина вышивали; Филипп-старший рассказывал Филиппу-младшему в который раз о том случае, когда он попал под военный трибунал за потерю Тикондероги; Александр молча читал газету, время от времени поверх очков поглядывая на семейную идиллию. Мог ли он много лет назад, когда ему было столько же лет, как его сыну, и он сидел у постели умирающей матери, представить, что он вновь обретет семью? Он находился в доме, где каждый обожал его и был твердо уверен в его гениальности, а он знал, что он недостоин сидеть рядом с ними. А все из-за ошибки, свершенной два года назад. Александру оставалось надеяться, что эта ошибка никем не обнаружится, никогда не всплывет и забудется им самим, потонув в омуте времени, иначе все утратят веру в его гениальность, и труд его жизни потеряет всякую ценность.