— А еще он закроет все твои долги, увеличит твою популярность в южных штатах, что в следующей президентской кампании может сыграть тебе на руку, а заодно и сам получит больше голосов от демократов-республиканцев, станет либо сенатором, либо представителем, либо губернатором Южной Каролины, — произнесла обвинительным тоном догадливая Феодосия. Она умела читать между строк, и брачный контракт был ей не нужен, чтобы понять, какие преимущества получат обе стороны от этого супружества. — Блестяще ты разыграл карту, папа. Только вот эта карта — я.
Феодосия соскочила со стула и подошла к стене, где висел портрет ее матери, чей проницательный ум она унаследовала. Мисс Бёрр вспомнила, как мама пеклась о ней, как она читала маленькой Феодосии Вергилия на латыни и учила арифметике. В те времена отец часто любил прихвастнуть за каким-нибудь ужином с высокопоставленными лицами, что его получающая мужское образование дочь вырастет такой же независимой, самостоятельной, как новая американская нация, как Соединенные Штаты. Когда же он лишил ее этой независимости? Всего лишь несколько дней назад она имела власть над ним и убедила предупредить мистера Гамильтона, а теперь она бессильна, она беспомощна.
— Разве это плохо, что твой брак улучшит положение твоего отца, Фео? — спросил Бёрр, и его густые черные брови сошлись на переносице. — Было бы очень неблагодарно с твоей стороны не подумать о своем бедном отце, — Феодосия обернулась, и Аарон заметил, что на ее лице застыли слезы, точно капли на оконном стекле. — Ну-ну, — принялся успокаивать он, — мистер Алстон — богатейший человек в Южной Каролине, а быть богатейшим человеком в Южной Каролине все равно что быть богатейшим человеком в Штатах. Однажды, поверь мне, он станет губернатором Южной Каролины, а ты станешь первой леди Южной Каролины, как Мэри Элеанор Лоуренс Пинкни.
— С Филиппом я бы стала первой леди Соединенных Штатов, как Марта Вашингтон, — резко ответила Феодосия.
— Неужели ты не видишь, Фео, как Джозеф влюблен в тебя? Он идет на самые невыгодные для себя условия: он не требует никакого приданного, зная наше тяжелое финансовое положение, в случае развода тебе достанется четверть его имущество — столько акров есть далеко не у каждого крупного землевладельца, в случае твоего вдовства тебе отойдет половина этих земель — весьма неплохо, учитывая огромное число братьев и сестер с его стороны, желающих урвать свой кусок. Он предоставляет нам финансовую помощь. Всё ради того, чтобы ты стала его женой, Фео, — Аарон Бёрр замолчал и принялся попыхивать трубкой, довольный тем, что нашел отличную партию для своей единственной дочери.
Феодосия ходила по кабинету в раздумьях, тяжело переваливаясь, несмотря на врожденную грациозность. С детства ее готовили к тому, что ее брак будет заключен, скорее всего, по расчету. Она не читала сказок и не знала иной любви, кроме родительской, пока не встретилась с Филиппом. Он перевернул ее жизнь, познакомил с чувствами — и теперь она была явно не согласна на брак без любви, более того, подобное представлялось ей неправильным, невозможным и внушало сильное отвращение. Ранее отец мог не одобрять ее выбор, но ценил его. Сейчас же ее никто не слушал, никто с ней не считался, и она мысленно сравнивала себя, выросшую в известной и уважаемой семье, с рабами, которых продают на невольничьих рынках. Просто стоимость ее чуть выше. И продавал ее собственный отец, который выступал против рабства, благодаря которому был продвинут законопроект запрета рабства в Нью-Йорке. И продавал кому? Крупнейшему рабовладельцу в Южной Каролине! Феодосия упала на мягкую софу и, утерев платком выступившие слезы, переведя дыхание, сухо произнесла:
— Мистер Алстон, не заработавший своим трудом ни цента, видно не может добиться моего особого расположения, кроме как с помощью богатства, унаследованного от дедушки, — слова «особого расположения» Феодосия подчеркнула, чтобы отец понял, что именно она имела в виду.
— Особого расположения? — жилка на его виске забилась. Было очевидно, что он сердился. — Ты хочешь сказать, что Филипп Гамильтон добился твоего особого расположения? — Феодосия хитро улыбнулась и виновато покраснела. Аарон Бёрр, понявший, на что намекает его дочь, выразил свое негодование сильным ударом по маленькому столику. Стоявшая свеча подпрыгнула на месте и чуть было не упала на узорчатый ковер. — Так, — его голос приобрел строгую решительность, которая более допустима в политических разговорах, нежели домашних, — только об этом ни слова мистеру Алстону.