Анжелика проснулась в холодном поту. На ее висках и у корней волос выступили крупные ледяные капли. Диван, на котором она заснула, был насквозь сырой: лежать на нем было все равно что лежать в сугробе — стылый шелк пробирал до костей. Анжелику трясло в ознобе. Она обеспокоенно огляделась по сторонам, пытаясь понять, где она заснула и сколько проспала. На улице смеркалось, и лиловые тени, протягивающиеся от окна, переплетались с оранжевыми лучиками свечей, будто бы играя с ними в кошки-мышки. Рядом с канделябром вышивала Элайза: ее движения были ловки и уверенны, и угрюмая сосредоточенность, подчеркнутая траурным облачением, рисовалась в ее позе. Александр то читал газету, то отбрасывал ее в сторону и, как сокрушенный, обхватывал голову руками и крепко задумывался. Сверху из детской раздавались шумные и веселые возгласы играющих младших братьев и сестер. Их похожие на кваканье голоса искрились смехом.
Анжелика вскочила с дивана и подошла к фортепиано. Не сразу ей удалось поднять крышку, сперва она с грохотом упала. Грохот привлек внимание родителей.
— Анжелика, ты проснулась! — воскликнула Элайза и, бросив вышивание, подбежала к дочери и крепко обняла ее. — Ты проспала двадцать два часа, мы даже вызывали доктора Хосека. Он сказал, что так случается от нервных потрясений. Как ты себя чувствуешь? — пытливо и обеспокоенно она заглядывала в лицо дочери. Александр тяжелым взглядом посмотрел на дочь, с неудовольствием заметив, что она осунулась и под ее выразительными темными глазами залегла синева, в сочетании с бледной кожей делавшая девушку похожей на мученицу. С озадаченностью и удивлением подмечал мистер Гамильтон перемены в близких, однако отказывался замечать, что с тех пор, как он похоронил первенца, ярко-рыжие волосы его поседели, глаза потеряли целеустремленный блеск и впали, словно постоянно обращались назад, в воспоминания о былом. Страдание оставило на нем свою суровую, нерушимую печать и окутало дымкой меланхолии, такой же незаметной, но ощутимой, как веяние ладана в церкви. Самые разительные перемены произошли именно в Александре: он отошел от работы, перестал острить и замкнулся в себе, постоянно находясь в самоуничижительной молитве, прося искупления своих грехов. Он не умел молиться, а потому его сердце рождало молитвы, которые представляли собой либо набор простых, едва связанных между собой фраз, лишенных гамильтоновского красноречия, либо повторение католического и чуждого американскому духу «mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa». Раньше Александр превозносил свой собственный гений, но теперь понимал, что есть Бог, решающий, кого оставить, а кого забрать, распоряжающийся по своему желанию, — и с ним нельзя договориться. Его воля выше нашей.
— Нормально, — тряхнула головой Анжелика, не желая беспокоить маму. Элайза поняла, что дочь ее, как и муж, больше всего нуждается в одиночестве, а потому вернулась к вышиванию. Анжелика распахнула пианино, и на мгновение ей представилось, что Филипп ей помог поднять внезапно ставшую почти невесомой крышку. Образ мелькнул перед глазами и тут же исчез, но Анжелика мысленно поблагодарила его.
«Всегда пожалуйста», — насмешливый голос вновь пробудился в ее голове. Прошло две недели с тех пор, как Филиппа похоронили, но не было ни дня, чтобы голос молчал. Анжелика боялась этого голоса, чувствуя, как он размывает границы между реальным и нереальным, а потому предпочитала проводить больше времени во сне. Потому что все, что происходит во сне, априори нереально — над этим даже не надо ломать голову. Другое дело — видения, посещающие наяву: их нельзя ни побороть, ни игнорировать.
Анжелика села за фортепиано, поставила на пюпитр потрепанный сборник нот и раскрыла его на странице с загнутым уголком. Старая колониальная песня, которую Анжелика любила с детства и часто играла, приготовилась снова ожить. Тяжелое звучание высоких нот, переливчатое, точно журчание ручья, низких огласило гостиную, прогоняя из нее атмосферу застывшей грусти и наполняя чувственной чуткостью единого с природой человека. Вступление «Горлинки» звучало, выползая змейкой из самых недр инструмента: Анжелика напоминала индийского заклинателя змей, выманивающего своей мелодией ядовитого аспида.
«О, видите мою горлинку вы Под тутовым кустом? Как скорбит она по истинной любви — По тебе загорюю потом, милый мой, По тебе загорюю потом».
Голос Анжелики звенел, как маленький колокольчик, тонко и пронзительно. Александр и Элайза с затаенным дыханием, тихо смотрели на свою дочь, улавливая даже самые неуловимые отзвуки в ее пении и мелодии. Никогда Анжелика не исполняла эту песню так скорбяще и измученно, но сейчас, переживая вечную разлуку с любимым братом, безмерно скучая по нему, она давала полную волю своим чувствам. Вместе с фортепиано звучала ее душа, ее сердце. Казалось, что «Горлинка» не была старой песней, исполняемой четырьмя поколениями колонистов, а была придумана самой Анжеликой — настолько спонтанно и естественно она разливалась.