«О, прости-прощай, горлинка моя, До свидания, разлуку осиль. И хотя я уйду — обязательно вернусь, Даже чрез десять тысяч миль, милая, Даже чрез десять тысяч миль».
Слеза соскользнула по щеке Анжелики. Девушке почудилось, будто кто-то, помимо ее родителей, стоя в дверях и не рискуя зайти, наблюдает за ее игрой и вслушивается в ее пение. Такой привычкой обладал Филипп. Да, определенно, он тут! Его смерть не повод для их разлуки, он будет существовать рядом с сестрой, вопреки физическим законам, вопреки тем десяти тысячам миль, что разделяют земной мир и царство небесное. Чья-то тень скользнула по паркетному полу и заслонила собой свечу, затемняя ноты, но Анжелика не заметила этого: давным-давно она выучила мелодию наизусть, а сборник ставила на пюпитр больше из привычки.
«Десять тысяч миль — это очень далеко, Не вернешься ты ко мне. Оставляешь горевать дни и ночи напролет. Моих слез не увидеть тебе, любовь моя, Моих слез не увидеть тебе».
Голос брата пронесся, как ветер, и шепнул короткое «увижу». Анжелика встрепенулась и сбила ритм, как это делал всегда Филипп, стоило ему попытаться сыграть какую-нибудь, пусть даже самую простенькую пьесу. Заливистый смех эхом гудел в черепной коробке, вынуждая девушку сделать крещендо и зажать педаль. Гул колониальной песни заглушал все звуки в доме, Анжелика растворялась в нем, надеясь, что он заглушит и голос в ее голове.
«И ворон черный, горлинка моя, Вдруг примет белый цвет, И прежде чем я разлюблю тебя, Средь дня померкнет свет, милая, Средь дня померкнет свет».
Анжелике вспомнилось, как она играла «Горлинку» в Олбани и как нежно пел папа эту песню, под умиление Скайлеров обращаясь к Элайзе, словно заверяя ее в своей верности. Казалось невозможным, что впоследствии все обернулось разоблачением измены. Голос Филиппа в голове что-то бормотал, Анжелика не могла разобрать его слов и тщетно пыталась прогнать прочь. В ее пении слышался слабый, но истошный вопль невнятной мольбы о спасении. С каждым днем она все больше и больше чувствовала, что ее рассудок окутывается тьмой, что ясные мысли все чаще гаснут. В последнее время она стала забывчивой, путала комнаты дома, имена братьев и сестер, нижнюю юбку с верхней. Рассеянность сквозила в ее образе жизни: она давно перестала жить от восхода до заката, зачастую ночами она бодрствовала, а днем спала. Бывало, Анжелика засыпала в неподходящих местах: однажды на лютом морозе — дело шло к рождеству — она заснула на заснеженной скамейке в саду. Не найди ее вскоре брат Джон, она бы получила обморожение. Изначально это беспокоило ее, но постепенно становилось безразличным.
«Холмы взлетят, горлинка моя, Загорится морская волна. Да будет так, пока сердце стучит, Иль предателем стану я, милая, Иль предателем стану я».
Александр, слышавший в этой песне суровый приговор для себя, не выдержал и посреди последнего куплета сказал Элайзе: «Я в сад, надо распланировать посадки». Миссис Гамильтон, смущенная его желанием планировать посадки уже посреди декабря, однако, не возразила. Лишь когда Александр направился к двери, она бережно накинула на его плечи теплый сюртук, который он позабыл в гостиной. Мистер Гамильтон вышел, даже не застегнув его и не взяв шляпу. После смерти сына он не чувствовал ни голода, ни холода и наверняка мог бы уже быть истощенным или больным пневмонией, если бы не забота Элайзы. Обычно в их браке именно она проявляла беспомощность, но теперь беспомощным стал Александр, и Элайза, несмотря на внутреннее стойкое отвращение к нему как к человеку, разрушившему семью, должна была стать сильной и опекать его.
Исполняя последнюю строчку песни, Анжелика запнулась: в одно мгновение она забыла повторяющуюся мелодию «Горлинки». Она посмотрела в ноты, но каждая черная точка перепрыгивала с одной линейки на другую, как бы насмехаясь: «Нет, ты меня не прочтешь». Девушка попыталась вспомнить механически, пытаясь проследить, на какие клавиши стремятся нажать ее пальцы, но они, непослушно нависнув над инструментом, застыли. Анжелика забыла «Горлинку», еще один светлый луч в ее разуме погас.
«Не пытайся противиться судьбе, Анжелика. Не беспокойся, улыбнись», — ободряющий голос возник в ее голове. Этот голос только что одержал победу над «Горлинкой», помогавшей его заглушить. Теперь этот голос был ярче оборванной мелодии, заливистее искристого смеха младших Гамильтонов, гулче тиканья часов. Отчетливый силуэт Филиппа, точно из плоти и крови, появился в проеме дверей и сделал несколько шагов в направлении Анжелики, отдававшихся бешеным стуком ее сердца. У девушки не возникло ни малейшего сомнения в том, что ее брат каким-то чудесным образом воскрес. Он даже отбрасывал тень, а пламя свечей накладывало на его лицо выразительные блики, подчеркивая его натуралистичность. Анжелика гнала прочь призраки и видения, но жаждала воскрешения Филиппа, как жаждет маленький ребенок подарка на Рождество. А Рождество близилось, а значит, рождественское чудо обязано было случиться. Со слепой верой Анжелика бросилась к брату со слезами сбывшейся надежды на глазах и с возгласом, точно вспышка фейерверка, осветившим гостиную: «Филипп!».