Стоило ей подбежать к брату, как он ускользнул на лестницу. Анжелика ринулась за ним, но чья-то нежная рука подхватила ее за локоть, не давая идти дальше. Девушка повернулась с нетерпением, ей хотелось бежать за Филиппом, наговориться с ним вдоволь, излить ему все свои переживания и печали, но удерживающая ее сила препятствовала ее бесконечному счастью.
— Анжелика, — мягким, убаюкивающим голосом вступила Элайза, подходя ближе к дочери и дотрагиваясь до ее черных, при свете свечей наделенных гагатовым поблескиванием волос, — я знаю, тебе тяжело перенести потерю Филиппа, ты безутешна в своем горе. Но, милая, твой брат мертв, ты гонишься за воздухом, за пустотой.
— Филипп мертв? — произнесла она с удивлением, хлопая глазами. По какой-то причине, уяснить которую она не могла, ее злила миссис Гамильтон. Переводя взгляд с нее в заманчивую пустоту и обратно, Анжелика начала пыхтеть от внутренней злобы, мысленно стирая препятствие в виде Элайзы. «Вот если б ее здесь не было, я б уже догнала Филиппа», — думала она и с яростью, топнув, как капризный ребенок, ногой, произнесла: — Быть такого не может! Вот же он только что пробежал! Я иду за ним! — неистовое раздражение придало Анжелике сил, и она, вырвав руку из объятий Элайзы, напоминавших губительные обвивания удава, устремилась вверх по лестнице.
Элайза не отставала от своей дочери, несмотря на то, что поспеть в ее возрасте за легкой и подвижной молодой девушкой было непросто. Она окликала Анжелику, но та не оборачивалась на зов матери, будто бы не слыша ее. Наконец, когда Анжелика распахнула дверь в пустынную комнату Филиппа, зов отчаявшийся миссис Гамильтон дошел до ее ушей. Анжелика обернулась и посмотрела на женщину, которую не могла узнать. Ее черты лица, до боли знакомые, казались неправильными, размытыми, стертыми. Словно какой-то туман мешал их распознать. Анжелика оглядела женщину с ног до головы, роясь в памяти, пытаясь найти соответствующий образ, но он исчез, испарился, будто б его никогда и не было. Тьма полностью поглотила разум.
— Кто вы, мэм? Мы знакомы? — спросила как ни в чем не бывало Анжелика, чем ввергла Элайзу в ступор, непонимающую, что произошло с ее дочерью. Является ли это ее глупым, озорным розыгрышем? Не получив ответа, Анжелика зашла в комнату, хлопнув дверью перед носом Элайзы.
Миссис Гамильтон прислонилась к закрытой двери, глотая невольно выступившие слезы, и безнадежно, надеясь, что ее тихий голос будет услышан, проговорила: «Анжелика, доченька, милая моя». Дверь не распахнулась. Элайза смутно чувствовала, что ее красавица-дочь потеряна для блистательного нью-йоркского общества, для Джорджа Кастиса, в которого была влюблена, для своей семьи, для мира, что она отказалась от реальности в пользу учитывающей желания мечты, что она умерла вслед за Филиппом и ради него.
***
В саду ветер бросался на ветки деревьев, безжалостно пригибая их к заметенным снегом дорожкам. Недостроенный белый фасад Гранжа приобрел лиловатый оттенок и нависал мистической стеной над запустевшим садом. Темнота сгущалась, местами рассеиваясь падавшим из окон светом. Небо заволокли тяжелые облака, грозившие обвалиться на одинокие, далеко стоявшие друг от друга дома мирного и спокойного Гарлема. Звезды не роняли своих слабый лучей, растворяясь в сероватом печном дыме. Этот дым разносился по всей округе, смешиваясь с запахом рубленого дерева, и погружал любого вышедшего на улицу или открывшего окно в тягостный дурман.
Элайза глубоко дышала, и ей казалось, что в ее легких образуется сажа. Снег поскрипывал под ее ногами, и она, ослабленная переживаниями, силилась не поскользнуться. Вдалеке, практически на границе их участка маячил темный силуэт Александра. Его голова безжизненно повисла, а руки были сложены на груди. Жалость пробудилась в Элайзе: амбициозный, спешивший обрести величие Александр, сломленный горем, остановился, коротал свои дни в тишине и одиночестве, выписывая книги и журналы по садоводству. Чем дольше Элайза смотрела на этот мрачный силуэт, словно бы стоящий на стыке мира живых и мира мертвых, тем больше она приходила к осознанию того, что справиться со страданиями ему тяжелее, чем ей. Он умел себя ненавидеть, о чем свидетельствовал написанный им против самого себя памфлет; совестливый, для себя он в большей степени был прокурором, чем адвокатом.