Александр тяжело вздохнул. «Беда не приходит одна», — подумалось ему, и вдруг он вспомнил, как сегодня в газете прочитал новость о свадьбе мисс Бёрр и мистера Алстона. У Анжелики никогда не будет больше ни сердечной любви, ни прекрасной свадьбы, ни удачного во всех отношениях супружества. Зависть змейкой объяла его сердце: его политический соперник, беспринципный и лицемерный Аарон Бёрр, неотступно и стремительно взлетал к солнцу, метил на президентское кресло — и ужалила, заставив все его нутро взбудоражиться, ожить. Прижимая к себе Элайзу, чьи жгучие слезы обрушивались на черное сукно сюртука, Александр промолвил:
— Мы вынесем трудности, мы еще поживем, еще повоюем. Сыграем роль не только созидателей, но и самого провидения, — взор Александра загорелся, он смотрел твердо и решительно, приобрел орлиную величественность. Эта уверенность, словно бы взявшаяся из ниоткуда, поразила Элайзу. Нет, не сломлен был еще дух Александра, и гордыня вновь взыграла в нем, поборов смирение. Толкаемый завистью, готовой рассудить всех и нести справедливость, Александр Гамильтон был страшен, как ураган, сметающий все на своем пути для достижения неисповедимых ни для кого целей.
Глава 8. Рок и наследие
Элайза опиралась на крепкую, холодно-уверенную ладонь своей сестры Анжелики. Солнце невыносимо палило, и черные шерстяные платья прилипали к покрывшейся липким потом коже и сжигали ее. Их колючий ворс ежесекундно напоминал о протестантском смирении перед тем, на что нельзя повлиять, перед судьбой. Казалось, эта жестокая и слепая к человеческим поступкам Планида окончательно повернулась спиной к семье Гамильтонов. Вернее, к тому, что от нее осталось. «Точно выморочные», — эти слова следовали шлейфом за Элайзой и ее детьми, и женщина благодарила Бога за то, что обречена носить траурную вуаль, за которой не видно ее слез.
Любовь не выбирает: Амур неумелый стрелок, и его стрелы, подчиняющиеся ветрам, разят любого, кто встретится им на пути. Смерть не выбирает: она машет косой бездумно, невзирая на то, что от ее движений летят головы как молодых, так и старых; как не достигших своих жизненных целей, так и проживших свой век сполна. Время выбирает: одни имена твердо останутся в его скрижалях — в человеческой памяти, другие же безвозвратно сотрутся, канут в Лету.
Миссис Гамильтон тихо рыдала, удивляясь, почему ее слезы еще не иссякли после долгой и мучительной, бесконечной скорби. Миссис Чёрч была строга и спокойна: лишь нервное содрогание ее тонких, поджатых губ выдавало ее невыразимую горечь. Она всегда жила ради счастья сестры, но так обернулось, что любой выбор, суливший счастье, приносил страдания. С каждым годом, следующим за годом издания памфлета, Анжелика убеждалась, что брак Элайзы с Александром был ошибкой, и несчастья, ворохом обрушившиеся на Гамильтонов, есть расплата за нее.
Две женские фигуры удалялись с кладбища, пытаясь скрыться от вездесущего, словно бы злорадствующего солнца в тени сгорбленных, узловатых деревьев. Сожженная трава приминалась под их черными атласными туфлями, лишь изредка обвивала уставшие от долгого стояния ступни. Безоблачное небо слепило своей безмятежной яркостью. Анжелика смотрела вверх, и ей вспоминалась лазурь, растекавшаяся в хитро прищуренных глазах Александра. Шли годы, и лазурь глаз Гамильтона блекла. «Какой же приняла она оттенок, когда он смотрел в дуло пистолета? А может, он смотрел не в дуло, а в поддернутое утренними сумерками небо?» — размышляла Анжелика, пытаясь по крупицам восстановить картину недавней дуэли, которая, думалось, произошла века назад. Рука Анжелики закрыла мертвенные веки Александра, закрыла лазурь.
— Скажи мне, Анжелика, почему он так поступил? — Элайза подняла к сестре свое бледное лицо. Голос ее был тих, но в нем слышалось, как кричит ее душа о свершившейся несправедливости, как надрывается все ее нутро. — Как такое могло произойти? — беспомощно вопрошала она.
Сестры покинули сердитое кладбище и шли по пыльной дороге, на которой еще хранились следы прощальных дрог, везших гроб с телом Александра. Было жарко, и момент смерти Гамильтона, момент его дуэли с Аароном Бёрра разыгрывались в воображении Анжелики и представлялись миражами на размытом, синеющем горизонте. Миссис Чёрч не могла уловить сути вопроса: спрашивала ли ее сестра о том, почему Александр стрелял в воздух или почему Аарон, несмотря на это, стрелял в Александра — она не знала. Не понимая вопроса, не в силах пропустить его через свое воспаленное сознание, она все же знала ответ.