Картинка с двумя ненавидящими друг друга до смерти дуэлянтами ожила в ее голове и пронеслась перед глазами, как свистящая и пронзающая насквозь плоть пуля. Грохот выстрела глухим эхом донесся до ее ушей. Или же это кровь стучала в висках?
Выстрел. Каков бы ни был вопрос Элайзы, ответ на него кроется в смертоносном выстреле. Выстрел — это рубеж. Движение пули в воздухе прочертило невидимую границу между двумя мирами: миром живых, отчаянно бьющихся и исполненных надеждами сердец и миром мертвых замыслов и погибших чувств. И эти два мира никак не связаны с тем, кто выжил, а кто пал жертвой судьбоносного выстрела. Можно быть мертвецом, но голос твой будет услышан благодарными потомками, надежды твои будут распускаться, как цветы на вешних деревьях, образ твой будет воспет. Можно же жить, но быть заживо погребенным, забытым всеми, презираемым каждым, даже самим собой. Сердце будет стучать, но не будет в нем животворящей вибрации, лишь механическое, машинное движение; голос будет звучать, но никто не откликнется. Смерть ничего не значит, пока об усопшем помнят. Жизнь ничего не значит, если о живущем забыли.
Выстрел — это конец. Выстрел — это начало. Конец одного физического состояния и начало другого. Жалуется ли лед, что становится водой? Жалуется ли вода, что обращается в пар? Можно ли тогда человеку жаловаться, сетовать на смерть? Она часть высшего замысла, она часть вечного круговорота вещей. Она не противоположность рождения, она роднится с ним в том, что является переходом. В какой-то степени смерть даже лучше, чем рождение: рождаясь, человек попадает в незнакомую, бытийную, суетливую среду; умирая, он вновь возвращается в знакомое и когда-то оставленное состояние безмятежного небытия. Выстрел — звук конца и звук возрождения.
В годы войны, будучи запальчивым и храбрящимся юнцом, Гамильтон часто рисовался перед сестрами Скайлер, хвастаясь, что звуки пушек и выстрелов для него предпочтительнее звуков бальных оркестров. Выстрел — это последняя симфония, которую услышал Александр. В нем слились его лучшие воспоминания, надежды, чувства и мысли. Фантасмагория призрачных образов, химерных иллюзий, переплетенных заблуждений, оборвавшаяся раскрытием истины последней инстанции. О чем он вспоминал в последние мгновения? Получение должности адъютанта от Вашингтона, времяпрепровождение с Лоуренсом, Лафайетом и Маллиганом, знакомство с сестрами Скайлер, женитьба на Элайзе, рождение детей, победа в войне, принятие конституции, основание национального банка… Александр прожил прекрасную, насыщенную, полную жизнь. Он успел сделать всё, что был должен сделать, за отведенный ему короткий срок. Он всегда торопился жить, спешил чувствовать, гнался за мыслями и идеями, чтобы время сохранило его имя. В беспрестанной борьбе, без остановки, высказываясь против Аарона Бёрра, строча памфлеты один за другим против него, силясь вернуть свои прежние политические позиции и разрушить репутацию баллотировавшегося на пост губернатора штата Нью-Йорк беспринципного вице-президента, Александр Гамильтон неизменно бежал к дуэльной площадке Вихокен, в леске у берега реки Хадсон, как если бы знал заранее о том, что этот выстрел станет апофеозом его наследия, окончательно уничтожив извечного политического соперника.
Выстрел — это противостояние. На дуэльной площадке сошлись представители двух противоборствующих партий, состоящие в личном, неразрешимом конфликте. Две противоположности, два полюса, два мировоззрения. У мистера Бёрра и у мистера Гамильтона были разные ценности. Несложно представить, какие думы угнетали каждого из них перед дуэлью. Аарон Бёрр, примерный семьянин, вдовец, растивший единственную дочь, обожавший ее и трепетно охранявший, несомненно, думал о Феодосии, о том, как тяжело ей будет потерять отца, переписка с которым помогала ей скрасить одинокие дни в Южной Каролине. В последнее время Феодосия часто болела: климат южного штата, рождение ребенка, тоска по дому и Филиппу Гамильтону, чувства к которому она не могла погасить, — окончательно подорвали ее хрупкое здоровье, и Аарон Бёрр знал, что он единственный человек во всем мире, обеспокоенный ее состоянием и заботящийся о ней. Лишь усилиями Бёрра Феодосия регулярно ездила на лечебные воды в Саратогу, советовалась с врачами: хотя собственное здоровье ей было глубоко безразлично, она не находила в себе сил ослушаться указаний отца, которые исполняла под строгим надзором мужа. Стоило Аарону Бёрру умереть, и это повлекло бы за собой смерть Феодосии. Александр Гамильтон тоже думал о семье, но как о части наследия. Нечто более глобальное, выдающееся, то, что перейдет потомкам, занимало его мысли. Он задавался вопросами, что создадут его дети, издаст ли его рукописи жена и как долго его имя останется в лучах славы. Он не страшился смерти, потому что верил в то, что сделал требуемое, оставил после себя обширнейшее наследие, но не желал ее наступления, потому что представлял, сколько бы он еще успел сделать, будь у него время. Аарон Бёрр хотел защитить настоящее: никогда его жизнь не была так хорошо устроена, как сейчас. Он занимал высокое положение вице-президента, муж дочери Алстон оплатил все его долги и вместе с поставкой чудесного каролинского табака выплачивал денежное содержание, благодаря которому Бёрр ни в чем себе не отказывал. В конце концов, у него родился здоровый внук, названный в честь него Аароном, который уже с малых лет проявлял недюжинное любопытство, внимательность и прочие семейные качества Бёрров. Александр Гамильтон защищал будущее, которым жил. Настоящего для него не существовало, и его взгляд был всегда направлен в неопределенность грядущего. Гамильтону, кроме абстрактного наследия, которое, как хорошее вино, приобретет ценность только спустя несколько лет, было нечего терять. Он не занимал ключевых позиций в правительстве, иного и не могло быть при президентстве Джефферсона, у него начали появляться долги, хотя ему с трудом и удавалось расплачиваться с кредиторами, его любимый сын погиб, а любимая дочь потеряла рассудок. Единственной отрадой оставались остальные дети и Элайза. Но стоили ли они того, чтобы запятнать кровью свое наследие, а значит и их самих? Александру несложно было от них отказаться во имя их же — Гамильтонов. Аарон Бёрр, видя, как его соперник поднимает руку, не преминул нажать на спусковой крючок. Александр Гамильтон посмотрел в чистое небо и выстрелил в воздух. Пуля вонзилась в печень, и Александр, подкошенный болью, упал на росистую траву. Чтобы утихомирить боль, он молился, обращаясь к небу. В его глазах отражалась лазурь. Александр ни о чем не жалел, и самодовольная ухмылка пряталась в уголках его губ. После утраты Филиппа и прощения Элайзы он сделал смыслом своей жизни изобличение лицемерного Аарона Бёрра, и он был рад, что ему удалось показать истинное лицо вице-президента — лицо убийцы, одержимого властью. Александр Гамильтон уничтожил Бёрра, он достиг своей завершающей жизненный путь цели, добавил последние штрихи к своему наследию. Александр, истекавший кровью, был повержен физически, Аарон был помечен печатью Каина. Выстрел — это предел, бездумно достигнув которого, Бёрр рисковал потерять все, оказаться духовно поверженным. «Он еще будет сожалеть, последствия не различают власть имущих и простых смертных», — подумалось Гамильтону, с любопытством наблюдавшему за тем, как доктор Хосек перевязывает ему раны. «Я безнадежен, оставьте меня», — хотелось крикнуть ему, но мертвенный холод сомкнул его уста.