— Какие слышны вести из Франции? — хриплый голос мистера Скайлера вырвал Александра из цепкой хватки размышлений.
— Всё воюют, — отозвался тот, передавая тестю газету. — Пишут, что приняли новую конституцию.
— Что это за конституции, которые меняют каждые два года?! — возмущенно пробурчал старый генерал, Филипп-младший затаил дыхание и принялся вникать в разговор деда и отца, чувствуя свою сопричастность к взрослым беседам. С важным видом Филипп бросил на сестру взгляд, хвастающийся посвященностью, но Анжелика, увлеченная игрой, даже не заметила. «Глыпушка!» — обиженно подумал Филипп.
— Французские, болван! — беззлобным шутливым тоном проговорила Катерина и залилась беззвучным, беззубым смехом, настолько сотрясающим, что белоснежные кружева на ее чепце заколыхались.
— Так точно-с, chouchoute*, — усмехнулся генерал Скайлер, заботливый семьянин, и, потянувшись к жене, поцеловал ее в морщинку у уголка ее губ, расплывшихся тут же в нежной улыбке. Отстранившись от жены, он посмотрел на Александра, прищурил глаза, как кот, и спросил: — А что monsieur Лафайет?
— В тюрьме, — мрачно ответил Гамильтон, и лицо его будто бы напряглось, жилка на виске нервно задергалась. Судьба его хорошего друга, с которым он строил стратегии, воевал бок о бок, танцевал на балах с одними и теми же дамами, волновала его.
— Эх, за что его так? Хороший человек, благородный офицер! Все-таки вам следовало вмешаться, — Филипп Скайлер покачал головой, и пудра с зачесанных на старый манер волос осыпалась на камзол.
— Если бы мы вмешались, это было бы предательством интересов нации, — отрезал Александр, поджав губы. Глаза утомились от чтения газеты в приглушенном свете, а потому он, сняв очки, потер их. На мгновение мир потерял четкие очертания, стал несколько расплывчатым, похожим на клуб рассеивающегося дыма. Именно так политическая ситуация представляется любому министру, любому правителю, когда он должен принимать ответственные решения: видя лишь тусклые краски и мягкие, сливающиеся грани, он вынужден двигаться среди этих невнятных объектов, грозящих отозваться болью при неверном шаге.
— Интересы нации, интересы нации, а человек страдает… — задумчиво протянул генерал и посмотрел в окно. Солнце неминуемо приближалось к верхушкам деревьев, чьи тени растягивались по земле, будто бы желая охватить весь сад Скайлеров, весь Олбани, всю Америку. В комнате было совсем тихо, лишь Анжелика продолжала извлекать из фортепиано густые, как аромат роз, доносившийся из столовой, звуки. В них хотелось веровать, из-за них хотелось рыдать. Глаза мистера Скайлера увлажнились в морщинистых уголках — сколько раз ему доводилось ронять слезы, наблюдая смерть близких, видя ужасы войны, но постепенно и смерть, и война стали привычны, но звуки, фортепианные звуки раскатистым эхом раздавались в стенках его сердца. И это эхо, стремившееся вырваться, терзало старую, покрытую зажившими ранами душу.
— Александр, говорят, что ты хорошо поёшь. Не желаешь спеть и развеять наш тихий вечер? — спросила Катерина Скайлер, смотря на него мутными, почти что рыбьими глазами.
— Право, мэм, я не особо… — Александр хотел уже было отказаться, как вдруг оживленно в разговор встряла Элайза:
— О, матушка, меня удивляет то, что вы до сих пор так и не удосужились услышать его пения! Его голос настолько прекрасен! — восторженно прощебетала миссис Гамильтон, отложив вышивание и заботливо взяв мужа за руку. Ее тонкий, слегка исколотый иголкой пальчик провел по его ладони, и Александр, встрепенувшись, устало взглянул на супругу. — Дорогой, прошу, не стесняйся, спой нам, — он не мог противостоять ее просьбе, не имел на это права после того, что совершил, пусть она и не знает что.
Он поднялся, поправил примявшиеся от долгого праздного сидения на диване полы аби, вышел к фортепиано. Анжелика прекратила играть и вопросительно посмотрела на отца. Александр кивнул, и девочка поняла, что отец оставляет песню на ее выбор: обладая прекрасной памятью, он знал все популярные песни и мог исполнить любую. Юная леди, выпрямившись, достала лежавший в кипе нот нужный сборник и раскрыла его на пюпитре. Читая вереницу черных точек, послушно стоявших на линейках, Анжелика начала спешно перебирать клавиши левой рукой, и звуки посыпались из-под ее пальцев, правая же рука переходила с клавиши на клавишу медленно, словно бы переваливаясь, и комната наполнялась протяжным звуком. Александр улыбнулся, узнав мелодию, — это была не так давно изданная «Горлинка»**, столь любимая уже четырьмя поколениями американцев песня о вечной любви, для которой даже разлука покажется кратким мигом. Отсчитав затакт, он вступил, и его бархатный голос, казалось восторженным слушателям, переплетался с лучами закатного солнца. Шелестевшая за окном листва и стучавшие в окна ветки, запоздалые крики ворон дополняли льющееся пение тем природным, естественным звучанием, столь необходимым и важным для колониальных песен, наполненных сопоставлением человеческой жизни с жизнью птиц, зверей, цветов. Песня как бы начинала источать истомный, медовый запах и образовывала широкий, свободный простор для искренних чувств и мечтаний. Элайза, слушая пение мужа, замерла, продолжая держать иголку в руках. В этой песне сияла их любовь, такая же сильная, такая же бесконечная, не знающая никаких препятствий. Их разлучала война, их разлучала безмерная работа Александра в Конгрессе, иногда ей даже думалось, что их разлучает его вечное недовольство самим собой и неиссякаемые амбиции, — но в конечном итоге ничто не могло разлучить их, и Элайза была уверена, что ничто и не разлучит.