Он расставил. Он предопределил место обоих дуэлянтов в истории. Он заставил замолчать злой язык Гамильтона, но и заглушил речи Бёрра.
Еще пару дней назад некоторые считали Александра закоренелым интриганом, готовым идти по головам, деспотом, поставившим южные штаты в зависимость от северных, до сих пор не утихали пересуды об его измене, о том, как сильно он испортил жизнь несчастной Элайзе. Сейчас же в память о нем многие облачились в траур, стекались на его могилу и возлагали к ней свежесрезанные яркие цветы. Со смерти Джорджа Вашингтона не видала Америка такой огромной, нескончаемым потоком идущей похоронной процессии, какая следовала за гробом с телом Александра Гамильтона на кладбище церкви Святой Троицы. Этот заносчивый, высокомерный остряк стал мучеником, погибшим за убеждения. Аарон Бёрр стал его убийцей.
Бёрр встал перед портретом своей жены Феодосии, и ему казалось, что ее полные печали, крупные глаза осуждающе смотрят на него. Разве стоило лишать человека жизни ради сомнительного шанса на спасение своей карьеры? Желанная власть из окровавленных рук выскользнет легче, чем из незапятнанных. «Фео, скажи мне, что делать, скажи мне!» — восклицал Бёрр, с мольбой взирая на портрет жены. Картина, сливаясь с темной стеной, продолжала безмолвно висеть, и образ Феодосии, на мгновение оживший, окаменел. Бёрр вынул сигару изо рта и принялся беспокойно крутить ее в пальцах. Хотя общество уже заклеймило его убийцей, он боялся признаться самому себе в том, что дуэль превратилась в преступление. Он пустил пулю в человека, стрелявшего в воздух, боясь, что тот метит в него. Дуэль оказалась не проявлением храбрости, не защитой чести, но малодушием и трусостью. Пуля — вот что оставил Аарон Бёрр в качестве своего наследия. Убийца Александра Гамильтона — вот как его запомнят.
Кодекс дуэли не был нарушен, но провидение вмешалось в это смертельное противостояние. Все произошло стремительно, быстро, секунданты так и не поняли, кто стрелял первым. Если б можно было доказать, что первым стрелял Бёрр, то имя его было бы очищено — нет ничего дурного в том, чтобы выстрелить на дуэли первым, но направить дуло на того, кто уже выстрелил в воздух, — верх бесчестья. Чья-то невидимая рука перепутала все карты. Даже для Бёрра воспоминание о дуэли оставалось размытым и неясным, он не мог вспомнить важные детали, которые могли бы оправдать его на суде или перед самим собой. В том, как переплетались жизни Гамильтона и Бёрра, виделась некая предрешенность, заранее обозначившая их роли в истории, и на этот вердикт высших сил, глухих к просьбам и являвших собой единственный справедливый суд, нельзя было повлиять.
Поступки оставляют след на тропинке истории: одни следы время безжалостно заметает, другие — оставляет. И никто из рода человеческого не может указать времени, какие следы нужно убрать, а какие оставить. Человек не выбирает, кем стать для потомков — героем или злодеем. Его будут вспоминать лишь по тем поступкам, следы которых забывчивое время сохранило и пронесло. Аарон Бёрр предугадывал, что кровавый след, который он оставил, будет тянуться за каждым последующим его поступком и что никто никогда не забудет, кто убил Александра Гамильтона.