Сокрушенный своей роковой ошибкой Аарон Бёрр сел за массивный дубовый стол. Тяжело вдохнув невесомый аромат дымящейся сигары, он принялся писать письмо дочери — единственному человеку, кто не отвернулся от него, несмотря на совершенные грехи, несмотря на его алчность к власти, несмотря на готовность идти по трупам. Феодосия Бёрр Алстон умная, как ее мать, он верил, могла ему помочь.
«Дорогая Феодосия», — надписал Аарон и задумался. Может ли он, обреченный считаться преступником, писать своей дочери, не опорочив ее репутацию, не сделав ее соучастницей своего преступления? Он поспешил выкинуть из головы эту глупую мысль. Когда дело идет о спасении собственной жизни, нет времени раздумывать о чести.
«Что сказать тебе?— бессильно продолжил он, не в силах упорядочить разрозненные мысли. Он ощутил, как холодный пот выступил у него на проплешине. Страх обуял его. — К тому моменту, как это письмо дойдет до тебя, несомненно, в южных штатах будет известно о том, что Александр Гамильтон получил смертельное ранение на дуэли со мной. Здесь на севере меня уже успели обозвать и убийцей, и душегубом, и чудовищем, и злодеем. Мне неважно, что говорят они; мне важно, чтобы ты, милая Фео, не верила им. Их не было в Вихокене — я был. Мистер Гамильтон целился в меня, меня ужаснула мысль о том, что я могу больше никогда не встретиться с тобой, что ты будешь опечалена, нося священный траур, и я выстрелил, не надеясь, что попаду. Те, кто воевал вместе со мной, знают, насколько я плох в стрельбе. Был рассвет, солнечные лучи слепили Гамильтона, он выстрелил до того, как выпущенная мной пуля ранила его, но промахнулся. И эту проведенную по всем правилам дуэль люди прозвали преступлением! Они не скупы не только на слова, но и на действия. Против меня выдвинуты серьезные обвинения. Непредвиденное соревнование разразилось между двумя штатами — Нью-Йорком и Нью-Джерси — за честь повесить вице-президента. Если кто-то из них выиграет, тебе должны будут сообщить о времени и месте. Однако я не намерен поддерживать ни одну из сторон: завтра, едва стемнеет, я покину Нью-Йорк и направлюсь к тебе в Южную Каролину. Если меня не перехватят на границе с Пенсильванией, я спасен. Президент Джефферсон мог бы выдвинуть федеральное обвинение, что стало бы вопиющим прецедентом, но я ему больше не враг: выстрелом в мистера Гамильтона я застрелился как политический деятель. Несомненно, он прибережет это обвинение на случай, если мое положение однажды укрепится. Тогда мне понадобится твоя помощь, Фео. Миссис Мэдисон твоя подруга, верно? Напиши ей уже сейчас, замолви пару слов обо мне. Может, ей удастся через Джеймса смягчить отношение Джефферсона ко мне. Я в свою очередь предприму все возможное, чтобы вернуть мое прежнее влияние, наше прежнее влияние, чтобы очистить имя Бёрров», — Аарон чувствовал, как его падение вдохновляет, окрыляет его: ему придется заново пройти этот путь, даже с более низких позиций, чем он начинал. Его не пугала длинная и полная препятствий дорога на вершину власти, потому что он уже разведал ее, он не совершит старых ошибок, на этот раз он сделает все верно. А самое главное, он не будет ждать. Его время истекает, он уже не двадцатилетний, полный тщеславных надежд юноша. Его жизнь стремится к закату, и он должен сделать этот закат самым ярким, полыхающим, предвещающим грядущий день. План по возвращению к власти кометой промелькнул в его напряженном мозгу, и Бёрр сделал короткую приписку в конце письма: «До тебя, наверное, доходили слухи о том, как сильно возмущены испанцы усилением нашей нации на западе. Приобретение Луизианы, за которое боготворят Джефферсона, может обернуться его серьезным просчетом в международной политике. В этом наш ключ к восстановлению своих позиций».
Подписав письмо, Аарон Бёрр встал из-за стола, отпер дверь и кликнул мальчика-слугу. Эхом пронесся его уставший голос по опустевшему дому: из всех слуг скрывавшийся от правосудия Бёрр оставил лишь этого шустрого, но недостаточно смышленого мальчишку.
— Отнеси на почту, — приказал вице-президент, когда мальчишка принял конверт из его рук. — И найми экипаж, чтобы завтра в одиннадцать вечера был у подъезда.
Мальчишка понимающе кивнул и, получив несколько звонких сияющих центов, ускакал в мрачные и пыльные коридоры. Через несколько мгновений Бёрр сквозь щели между досками наблюдал, как ребенок, подпрыгивая и подбрасывая монеты, несется беспечно по улице. В отличие от Бёрра он не беспокоился о спасении собственной жизни, в отличие от Бёрра он не имел карьерных амбиций — весь свой век он проведет в услужении, в отличие от Бёрра он не нуждался в наследии, и единственные следы, которые он оставлял, были отпечатки ботинок на песчаной дорожке, которые стер первый же промчавшийся экипаж.