***
Ветер робкими порывами, похожими на дыхание влюбленного юноши, колыхал невесомые занавески, врываясь через распахнутое окно. Анжелика Гамильтон, нежась в ласкающих, теплых лучах полуденного солнца, сидела на подоконнике и прислушивалась к переливчатому пению пташек. Журчание ручейка, шелест листвы, плеск задорных рыбок, покачивание одинокого цветка — всё живое слышалось в этих непрекращающихся, неизменно бодрых звуках. Деревья протягивали свои руки-ветви к окну, и Анжелика, сама не зная зачем, срывала с них зеленые, напитанные летними соками листья и растирала между ладоней. Едкий травянистый аромат щекотал нос, и Анжелике вспоминалось детство в Олбани, когда они с Филиппом выбегали в сад, валялись в траве, наблюдая за облачками и не беспокоясь о том, что по возвращении мама будет ругаться, завидев испачканные одежки. Мисс Гамильтон поражалась тому, как раньше с детской простотой она могла выйти из дома и, потеряв счет времени, бродить по саду, по городу до заката солнца. Сейчас мир за окошком пугал ее, он был неприятным и будто пытался изжить ее. Стоило ей выйти в сад, как грозные, жужжащие шмели решались поиграть с ней в догонялки, а коварные корни деревьев, вздувшиеся над землей, подставляли ей подножки. Из серебрящегося пения птиц слышалось только грузное, оловянное и злобное карканье ворон, а солнце вместо того, чтобы заключать лучами в объятие, начинало хлестать по щекам. Анжелика редко выходила из дома: мир казался красивым лишь тогда, когда она смотрела на него издали, как на картину. «На картины и на битвы лучше смотреть издалека», — говаривал Бенджамин Франклин, часто навещавший Гамильтонов, когда Анжелика была еще совсем ребенком. Она хорошо помнила этого добродушного толстяка, чьи седые волосы свисали, как уши спаниеля, и кого она любовно называла «дедушкой».
Солнечные зайчики плавали на стене, и девушка следила за их подвижной чехардой. Они перескакивали друг через друга и напоминали Анжелике, как в детстве с братьями она тратила часы на эту бессмысленную игру. Филипп всегда оказывался самым проворным. Боковым зрением Анжелика видела, как маячила его тень, переползая со шкафа на стол, со стола на трельяж.
Порой эта тень составляла ей компанию, отвечала прозрачным голосом мыслям девушки. Однако каждый раз, когда в комнату Анжелики приходили члены ее семьи или доктор Хосек, чтобы справиться о ее состоянии, живая тень исчезала, и мисс Гамильтон чувствовала себя одинокой и непонятой. Она ни с кем не состояла в переписке: наслышанные о ее сумасшествии, друзья отвернулись от нее, и даже Джордж Кастис прекратил всякое общение с ней. Анжелика не жаловалась, ее устраивал такой порядок вещей. Она полюбила одиночество, наполненное ею, четырьмя стенами и тенью. Она не искала общения, но и не чуждалась его, как раньше. Она не любила говорить, но могла внимательно слушать и понимающе молчать. Из родственников ей удалось запомнить мать и отца, остальных она путала либо не признавала вовсе. Память ее была сильно ослаблена и как бы обращена в прошлое. Доктор Хосек после каждого визита твердил безутешной Элайзе, что ее дочь безнадежна. Искры в глазах Анжелики потухли, голос перестал звенеть, общительность сменилась молчаливостью, а жизнерадостный бойкий характер превратился в безразличное, вялое послушание. Казалось, от прошлой Анжелики не осталось ничего. Кроме любви к музыке. Фортепиано, подаренное давным-давно тетей, было перенесено из гостиной в ее комнату, и крышка его часто открывалась. Анжелика наигрывала незамысловатые мелодии, а потом, обращаясь в пустоту, спрашивала: «Филипп, тебе нравится?» — и пустота отвечала кивком.
Анжелика раскрошила краюху хлеба на подоконнике рядом с собой, с детским трепетом наблюдая за тем, как птички с невзрачными перышками слетаются на щедрое угощение. Девушка не шевелилась, пока маленькие клювики, точно молоточки в пианино, колотили по хлебу, проглатывая крошки. «Угощайтесь, угощайтесь, мои певуньи, — мысленно обращалась к ним Анжелика, — радуйте меня своими трелями». Когда краюха была съедена и задорная стайка покинула родной подоконник, рядом с Анжеликой, почти касаясь лапкой ее платья, остался сидеть невзрачный воробушек. Он смотрел на девушку своими внимательными черными глазками-бусинками, как бы изучая ее. «Ну что, наелся? — спросила его Анжелика, и воробушек наклонил маленькую рябую голову. — Это хорошо. Передай своим друзьям, что завтра для них будет новое угощение». Воробушек посидел еще немного, оглядев комнату юной мисс Гамильтон, как если б это были его владения, остановил свой взгляд на фортепиано, а затем сделал несколько неуверенных шагов и упорхнул. «Лети, лети, — проговорила ему вслед Анжелика, — не забывай обо мне, о доме, где тебя всегда накормят».