— Конечно, конечно, милая…
— Не печалься, ма. Десять тысяч миль — это очень далеко… — Анжелика поцеловала маму в лоб, на котором залегла неглубокая морщинка — призрак подкрадывающейся старости. — Не беспокойся, мамочка… — внезапно она осеклась, ее глаза удивленно распахнулись, и дрожащим пальцем она указала за спину Элайзы и радостно воскликнула: — Но, право, он здесь. Папа! — она вскочила и ринулась к двери, но доктор Хосек удержал ее за запястье. Она смирно остановилась, продолжая восторженно глядеть в сторону дверного проема. — Ма, смотри, он рядом с Филиппом, он улыбается, ма, — щебетала она. Сердце несчастной миссис Гамильтон болезненно щемило, но она, кивая и вымучивая улыбку, смотрела туда, куда указывала Анжелика. — Ма, ты ведь его видишь? — она обернулась и увидела страдальческое выражение матери. — Нет? — ее голос сел, и вздох уныния сопроводил вопрос. Вдруг Анжелика вырвалась из хватки доктора Хосека и подбежала к матери, сев подле ее. — Ничего страшного, ма. Однажды и ты его увидишь, — она прижалась к Элайзе, словно стремясь оградить ее от горестей и ужасов мира, которого сама боялась, — это лишь вопрос времени.
— Ты права, милая, безусловно, права, — пробормотала Элайза, удивленная тем, как много произнесла молчавшая в последние годы Анжелика. «Однажды ее рассудок прояснеет, это лишь вопрос времени», — подумалось миссис Гамильтон, которая упрямо верила вопреки приговору Хосека, что здравый ум вернется к ее бедной дочери. Слова Анжелики пробудили в ней нечто светлое, зарождающее надежду. — Это лишь вопрос времени, — машинально повторила она, и задумчивость отобразилась на ее лице. «Сколько времени мне еще осталось? И чем же займу я это время? — на нижнем этаже послышались детские крики: младшие дети, предводительствуемые старшими — Александром, Джеймсом и Френсис, вернулись с прогулки и послушно дожидались обеда. — Кому я посвящу время, когда Маленький Фил станет взрослым и выпорхнет из гнезда?» Элайза с едва уловимой материнской радостью смотрела на Анжелику, понимая, что, если слова доктора Хосека действительно справедливы, то ее несчастная девочка — единственная из всех детей, кто всегда будет нуждаться в ней, ее заботе, единственная, кто никогда не покинет родительского дома, как птенец, которому обломали крылышки. Дом Гамильтонов будет жить, дом Гамильтонов будет звучать и звенеть, дом Гамильтонов никогда не превратится в окутанную смертью и тишиной пустошь, потому что в нем всегда будет Анжелика со своими душевными мелодиями. Это успокаивало Элайзу, боявшуюся нависшего над ней после смерти Александра одиночества.
Доктор Хосек смотрел на семейную сцену, и ему казалось, что он является свидетелем какого-то сакрального таинства, он чувствовал себя посвященным и был горд тем, что Гамильтоны доверяют ему так, как если б он носил их фамилию. «Добрые, невинные, но страдающие души», — думал он, по-отечески, с заботой взирая на мать и дочь. Солнце заливало комнату, осеняя их своим прикосновением, и доктору вспомнились древние слова, каждодневно звучавшие из уст проповедников: «Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» — и впервые они были понятны без наставительных разъяснений, без молитвенного сосредоточения, без сердечных рассуждений. Мир сверкал ослепительным светом пролившейся истины, говорившей каждой радости и каждой скорби: «Это лишь вопрос времени».
Глава 9. Течение ночи
Феодосия, потеплее закутавшись в редингот, вышла из каюты на палубу. Покачивало и подташнивало — она с трудом переносила вояжи, и уже не первую неделю ей приходилось находиться на корабле под гордым названием «Патриот». По-другому во время военных действий добраться из ненавистной Южной Каролины до Нью-Йорка было невозможно да и небезопасно. Честно говоря, меньше всего Феодосию сейчас беспокоила безопасность, а потому она практически подошла к бортикам, несмотря на то, что волны яростно захлестывали на палубу и разливались по ней, словно намереваясь проглотить упрямо идущий корабль. Феодосии не было страшно, хотя она знала, что бывали случаи, когда любящих прогуляться по палубе и полюбоваться на ночное море пассажиров или моряков смывало за борт и никто не замечал несчастного, барахтающегося в соленой холодной воде, заливающей в легкие. «Ради чего оставаться в безопасности?» — думала она, смотря на небо. Тяжелое и угрюмое, оно будто грозило обвалиться на борющееся с разгулявшейся стихией судно. Мелкие, как проделанные швейной иглой дырки, звездочки сдерживали его скопившийся гнев. Звезды сияли ярко, но холодно, и Феодосия поежилась. На мгновение ей показалось, как созвездия складываются в портреты тех, кого она знала: отец, муж, сын, Филипп…