Отчаянно дунул крепчающий ветер, почти что сорвав тонкий фишю с шеи молодой женщины и развеяв возникшие образы. Однако ему не удалось вывести Феодосию из печального и глубокого раздумья. Она ехала к отцу впервые повидать его за последние пять или шесть лет — она не знала, давно уже сбилась со счета и перестала отслеживать дни его пребывания в изгнании. Она была уверена только в том, что во время удачного суда над ним и во время добровольного изгнания — попытки избежать заслуженного наказания хотя бы в виде общественного порицания — она написала сто двадцать четыре письма Долли Мэдисон — единственной, на кого могла повлиять Феодосия и кто мог как-то облегчить участь Аарона Бёрра. Предателей не любят, особенно предателей интересов нации, стремившихся, нарушив американский и испанский суверенитеты, образовать собственное государство в Луизиане. Феодосия любила отца, но не была готова дальше бороться за него или ради него.
Корабль внезапно накренился, и миссис Алстон показалось, что она вот-вот соскользнет в морские пучины. Внезапно палуба стала такой же устойчивой, как земля. Как давно Феодосия не выходила на сушу! Она скучала по этой тверди — неизменно вымощенной, как в Нью-Йорке. Землю в Южной Каролине, за которую ее фактически продали, Феодосия ненавидела. С Джозефом Алстоном ей удалось образовать союз, основанный на привязанности. По крайней мере, так считали все девицы, кумушки и почтенные матроны штата. Феодосия же каждый раз недоумевала, где они обнаружили в их союзе привязанность. Иногда она спрашивала себя, не ослышалась ли она, правильно ли она понимает это слово, знают ли ее собеседницы, что оно значит, потому что союз с Джозефом можно было охарактеризовать словами «равнодушие», «лицемерие», «лживость», но никак не «привязанность». Рассекая волны, минуя британскую морскую блокаду по выписанному по просьбе мужа пропуску, Феодосия осознала, что навещать отца в такое время было заведомо дурной идеей. Почему же любящий и привязанный к ней мистер Алстон не остановил ее или не поехал с ней? Конечно, как губернатор он должен управлять войском штата и казнить дезертиров. Для Феодосии в этом виделись предлог, отговорка, но не долг, не обязанность. Разве можно пренебречь обязательствами перед женой ради патриотического чувства?
Вдалеке мерцал одинокий желтый свет маяка. Жалким лучом он прорезал непроглядную ночь, растопленным золотом ложился на поверхность неспокойных вод. Феодосия смотрела на море, будто силясь увидеть в нем свое отражение. Увы, в отличие от ровных гладей озер, которые в детстве она любила пересекать на лодке, дикое, неприрученное море никогда не увидит тебя, несущееся волнами по своим делам. Год назад Феодосия потеряла сына — беспощадная малярия унесла последнее, что было мило ее сердцу, что она любила и охраняла, для чего она боролась. Ему было десять, но он уже проявлял свою незаурядность. Ему сулили великое будущее. Как и Филиппу Гамильтону.
Феодосия невольно проводила параллели между судьбами двух людей, которых она любила не потому, что была должна, а потому, что сердце велело любить их. Ее пугало единственное сходство — внезапная смерть талантливого человека, наступившая до того, как предоставился шанс что-то изменить, как-то проявиться. Казалось, все, что любила Феодосия, было обречено на погибель, к какому прекрасному цветку она ни прикоснулась бы, он неизбежно увядал. Ее истинная светлая любовь была хуже, чем жесточайшее проклятие. Потому она решила больше не любить. Любовь, являвшая сперва два своих лика — светлый и темный, под конец становилась подобной ночи. Больше этой любви — этого величайшего удовольствия и величайшего страдания — не существовало в ее жизни. Мир стал пуст, бессмыслен и чист.
— Миссис Алстон, прошу вас, вернитесь в каюту. Не ровен час вас снесет за борт. Ветрище будь здоров! — окликнул ее какой-то юный морячок. Его лицо было свежим и гладко выбритым, а в глазах солнечными зайчиками играло ребячество. Он подхватил Феодосию за локоть, чтобы отвести ее в теплое и безопасное место.
— Уилл, ты не подскажешь, где мы сейчас находимся? — спросила она его, бросая прощальный взгляд на всеохватывающую и готовую принять ее в свои объятия мглу и нехотя следуя за морячком.
— Северная Каролина, мыс Хаттерас, прямой курс на Нагс Хэд, — услужливо отрапортовал тот, помогая даме спуститься по узкой, плохо освещенной лесенке. — Мы называем это место, будь оно проклято, «кладбищем Атлантики», — нотка суеверного страха проскользнула в его бодрящем, как капли росы, теноре.