— «Кладбищем»? Почему? — название вызвало неоднозначную ухмылку на губах Феодосии. Ее забавляли морские байки, которые ей рассказывал экипаж. Зачастую они не имели никакого смысла: все эти небылицы про запрятанные сокровища, кракенов, китов величиной с остров или призрачные корабли являлись плодом воображения, развитого глотком рома или противного грога.
— Не смейтесь, миссис Алстон! — почуяв ее недоверие, предупредил Уилл. — Это место проклято самой природой, одному богу известно, сколько кораблей покоится сейчас под нашим килем. Видите ли, миссис Алстон, здесь сталкиваются два течения — теплое и холодное, а потому штормы совсем не редкость. Немудрено в такую погодку натолкнуть нос на отмель, особенно ночью, — он говорил предельно серьезно и замечал, как бледнеет лицо насмешливой знатной дамы, похожей на гречанку. Не то, чтобы Уилл, не плававший дальше Карибских островов, видел гречанок, но жадный до рассказов товарищей и наделенный хорошим воображением, он был убежден, что гречанки выглядели именно так в своей огнедышащей, олимпийской красоте. — Но вы, это, миссис Алстон, не волнуйтесь… — проговорил он и рассеянно почесал затылок, когда они уже подошли к каюте Феодосии. — После того как славный Александр Гамильтон настоял построить на Хаттерасе маяк, шансы быть погребенным на этом кладбище невелики, — он вымучил из себя ободрительную улыбку, и Феодосия, напуганная то ли рассказами, то ли упоминанием мистера Гамильтона, поспешила откланяться и удалиться в каюту.
Закутавшись в одеяло, она не могла заснуть. Разгоряченный мозг рисовал будоражащие и ужасающие картины: вот корабль садится на мель и приходится ждать прилива, чтобы чуть-чуть подняться над песчаным дном, вот беснующиеся ветра толкают суденышко на внезапно возникшие рифы, вот образуется пробоина, и волны, точно бальные пары, начинают свою смертоносную пляску. Феодосия пыталась не слышать, как шумит волна, как уставшая от атак ветра постанывает мачта, пыталась не чувствовать, как качает и убаюкивает ее море своей холодной рукой, суля вечный сон, как одинокий маяк старается растопить оледеневшие звезды. Проворочавшись и проворча на свою бессонницу около двух часов, Феодосия наконец уснула: так иногда корабль, сражавшийся со штормом, пристает к тихо-приветливой гавани.
***
Суета, лязг, пальба, безудержные крики жестокости и ужаса, топот будто бы сотен ног… «Британцы!» — подумалось Феодосии, едва она вскочила с кровати. Не зная куда податься, выйти ли на палубу, остаться ли в каюте, она металась от кровати к двери и обратно к кровати. Море по-прежнему буйствовало. Борьба за бортом, борьба на борту — две борьбы за жизнь.
Дыхание участилось. Сердце колотилось о грудную клетку, как пойманная в банку бабочка колотится о стекло. Оно было охвачено страхом. Необузданным, прогнившим, вставшим на дыбы страхом, который, казалось, не имел вовсе никакой причины и явился так же внезапно, как кошмар, прерывающий мечтательный сон. Феодосия приблизилась к двери каюты, призывая все мужество, которым она только могла обладать. Не думала она, что запасы его настолько велики. Приоткрыв дверь, она увидела, как одни пассажиры выскакивают из своих кают, поспешно заряжая пистолеты, а другие, наоборот, напуганно и хаотично движутся, как пылинки, взметаемые ветром. Кто-то сбежал торопливо вниз. В приоткрытой щели мелькнуло ребяческое лицо.
— Миссис Алстон, запритесь, забаррикадируйте дверь! Ради собственной безопасности!
— Что такое, Уилл? — судорожно спросила она, но юный морячок уже промчался дальше, разгоняя зычным криком пассажиров по каютам.
«Нет, доктор Грин, нам не нужна ваша помощь. Не рискуйте своей жизнью, сэр!» — гаркнул морячок своим тенором, и крик, который должен был выйти грозным, больше напомнил визг. Тимоти Грин, друг отца, сопровождавший Феодосию, упорствовал и не желал выпускать схваченный пистолет из рук. «Я буду сражаться!» — процедил сквозь зубы Грин и, откинув морячка в сторону, рванул вперед, вверх на палубу. Феодосия посмотрела ему вслед.
Сияние штыка прорезало сумрак каюты, и в следующее мгновение тело доктора Грина упало к подножию лестницы. Собственный хриплый крик оглушил Феодосию. Не слыша женского, испуганного и отчаянного возгласа, Уилл бросился к окровавленному телу и выстрелил в невидимого врага. Феодосия, не в силах видеть, как кровь близкого друга семьи пропитывает доски, не в силах осознать свою незащищенность, поспешила захлопнуть дверь и повернуть ключ в замке. Спешно, желая оградиться от зловещей баталии развернувшейся там, снаружи, она принялась таскать мебель к двери: стол, стул, кровать — будто это могло ей помочь. Сдвинув все, что только можно было сдвинуть, она выдохнула и беспомощно огляделась по сторонам. Несмотря на воздвигнутую баррикаду, она не чувствовала себя защищенной: думалось, что сейчас раздастся стук, возвещающий о приближении конца, и построенная крепость рухнет. Наверху продолжалась суматоха, проносясь ураганом, который невозможно остановить, который сметает все на своем пути. Пули ударялись о реи, штыки оставляли вмятины на досках. Пыль с палубы падала на паркетный пол каюты, а под потолком проступали красные дорожки крови. Феодосия отстраненно смотрела на это, понимая, что смерть протягивает к ней свои костлявые пальцы и что преграда из двери и мебели не помешает ей дотянуться до своей цели.