Феодосия забилась в уголок и принялась молиться. Сперва слова молитвы путались, будто неумелый наборщик смешал литеры. Феодосия произносила вовсе не то, что хотела сказать. Губы дрожали, окропленные крупными каплями слез. Постепенно ад, завертевший ее в вальсе, затихал, отступал, стал казаться далеким. Упоенная словами утешения, предстающими святыми образами, Феодосия словно бы взлетела над гнетущей каютой, над захваченным кораблем, над черной бездной моря. Миссис Алстон попала в неведомую страну, на другую сторону, в мир, где мертвое — живо, и светлая, ангельская улыбка проступила на ее лице. Все, что происходило сейчас, происходило не с ней, с какой-то другой женщиной, чьего имени она не знала. Это другая женщина плакала и была напугана, Феодосия же преисполнялась смирения и спокойствия. Миссис Алстон чудилось, что она окутана неведомым светом, он несет ее, качая, как младенца, на руках, заботливых и нежных, точь-в-точь как у мамы. Феодосия распахнула глаза, и сердце ее, все это время каменное и застывшее, вдруг дрогнуло и открылось, выливая наружу лучезарный свет, пропитанный любовью и прощением.
Громкий, яростный стук в дверь заставил ее скоро подняться. Лишь сейчас Феодосия обнаружила, что звуки борьбы наверху стихли — только волны, тихо переговариваясь, плескались за бортом корабля. Эта зловещая тишина, разрезаемая стуком в дверь, пугала даже больше, чем разразившаяся несколько минут, часов, дней назад — Феодосия не знала, сколько времени она провела в коленопреклоненной молитве — битва. Феодосия запряталась в углу и с тревогой поглядывала на то, как дергается дверь, напоминавшая своим трепыханием надуваемый порывистым ветром парус. Внезапно раздался щелчок: дверь поддалась немереной силе, и замок сорвался. Медленно и тягостно, толкаемая открывающейся дверью мебель начала угрожающе надвигаться в сторону Феодосии, которая, точно завороженная, смотрела на происходящее, будто это не ей, а кому-то другому несло опасность. Дорожка дрожащего света проникла в каюту Феодосии, и тут же была оборвана по-зловещему крупной фигурой.
Хотя Феодосия старалась не дышать, не двигаться, чтобы невольно не выдать своего присутствия, вошедший заметил ее и шел прямо к ней грузной, но уверенной походкой. От него пахло сигарами, запекшейся кровью и солью. Поблескивающий в руке кинжал в следующую секунду холодил шею Феодосии. «Только попробуй пискнуть!» — угрожающий шепот прозвучал громче пушечного выстрела и зловонным дыханием запечатлелся на лице молодой женщины. «Очевидно, корабль захвачен и захвачен не британцами», — мысль тупым лезвием вошла в ее мозг и отдавалась гудящей болью. Хищнический оскал ослепительной вспышкой озарил грубое, исполосованное шрамами лицо. Вошедший смотрел на Феодосию с нескрываемой жадностью, и она перевела взгляд на приоткрытую дверь, выискивая помощь в проплывающих в коридоре силуэтах. Шелк платья, приподнимаемого жесткой, шершавой рукой незнакомца, заскользил, точной холодный пот, оставляя шлейфом мурашки испуга, вверх, вверх, к бедру. Чувствуя отвращение, Феодосия напряглась. Лезвие на горле мешало свободно дышать. Женщина прикрыла глаза, чтобы отстраниться, не желая верить, что это происходит с ней. Пронзительный визг, от которого кровь застывала в венах, оглушил преступника. «Дуреха!» — процедил он сквозь зубы, выпуская Феодосию из рук, но удерживая лезвие у ее горла. Скорый топот ног спасительным эхом раздался в коридоре. Нож вжался болезненно в нежную кожу, и теплая струйка потекла по шее. Рука спасителя откинула посягнувшего на Феодосию мужчину в сторону, и в следующее мгновение разразился праведный гром:
— Черный Пес, черт тебя побери, довольно пускать слюни на мамзелей! Еще раз вытворишь подобное, я сообщу капитану. Он-то протащит тебя под килем, как следует!