«И ворон черный, горлинка моя, Вдруг примет белый цвет. И прежде чем я разлюблю тебя, Средь дня померкнет свет, милая, Средь дня померкнет свет»***.
С детства, когда Элайза распевала эту песню с сестрами, блуждая в саду и срывая цветы, больше всего она любила этот куплет. Какой-то особый, несколько сакральный, быть может, даже устрашающий смысл она видела в фразе: «Средь дня померкнет свет». От Элайзы не ускользнуло то, что на этих строках Александр как-то необычайно нежно посмотрел на нее; ей померещилось, что в его умных, слегка прищуренных от усталости глазах мелькнула искра сожаления и раскаяния, как если бы он просил прощения. «Но за что?» — с тревогой подумала Элайза и тут же отогнала эту мысль, растворившись в глазах и голосе любимого человека, чью фамилию она с гордостью носила.
Когда Александр перестал петь, а струна фортепиано перестала дрожать от удара молоточка, Элайза, не в силах себя сдержать, бросилась на шею мужу и уткнулась в его плечо. Сквозь аби и рубашку он смог прочувствовать ее горячие крупные слезы и, пробужденный ее восхищением и теплотой, обнял ее крепко в ответ. «Невозможно, чтобы она узнала о моей ошибке», — думал он беспокойно.
Анжелика и Филипп переглянулись, и детские, умиленные улыбки пробежали по их губам: им приятно было осознавать нерушимые узы, объединявшие членов их семьи, которые всегда им помогут, всегда будут на их стороне. Миссис Скайлер крепко сжала руку своего мужа, который почему-то затих, и про себя, чтобы никто не слышал, прошептала:
— Какие же Гамильтоны славные!
Примечания:
*chouchoute (фр. любимая) **перевод названия известной колониальной песни "The little turtle dove" *** оригинальный текст: The crow that's black, my little turtle dove, Shall change its colour white; Before I'm false to the maiden I love, The noon-day shall be night, my dear, The noon-day shall be night.
Глава 2. Филадельфийский ангел
Ландо скользило по ровной мостовой, кренясь исключительно на внезапных поворотах, ныряя в узкие аллеи голых деревьев. Их ветви, как казалось Анжелике в сгущающихся сумерках, тянулись к ней, будто сухие, готовые удушить руки какого-нибудь злобного существа. Иногда девочке средь темных аллей виделись недобро горящие глаза, словно желавшие ее испепелить, но стоило ландо подъехать поближе к этим дьявольским огонькам, как они превращались в одинокую, стоящую у окна свечу. Грохот проносившихся мимо экипажей представлялся спешными шагами мифических чудовищ, но, обернувшись на него, Анжелика понимала, что это очередная повозка с очередным торопящимся кучером, которому пообещали несколько центов, если он поспеет к нужному времени.
Филипп был спокоен и держал за руку волнующуюся сестру. Смотря то на ее бледное личико, в темноте приобретавшее странный лиловый оттенок, то в окно, наблюдая, как мелкий дождь серебрится на камнях, всеми мыслями он был обращен к грядущему балу. Не раз ему доводилось бывать на детских балах — Марта Вашингтон регулярно их устраивала, — но каждый подобный праздник неприятно будоражил его. В отличие от сестры, которая любила кружиться в танце, даже бродя по коридорам дома, Филипп был неуклюж и плохо танцевал: балы для него превращались в настоящее испытание, а полонезный шаг — в хождение по мукам. Его ужасала мысль о том, что он обречен страдать на этих светских мероприятиях до конца своей жизни: пройдя первый круг ада — детские балы, ему неминуемо придется пройти второй — балы взрослые. Не танцевать считалось неприличным, еще более неприличным было танцевать плохо.